Двадцать пять лет тому, всё шло ещё прежним стародавним порядком и все сословия Тосканы равно спешили дышать тихим и тёплым вечером южной зимы, похожей на северное лето. В тот день дул с утра удушливый и влажный сирокко, падающий на нервы сильных и здоровых людей, — ублажающий истомлённую грудь всех слабых и больных. Небо было сизо и серовато, как будто забыло, что оно итальянское, или для перемены перерядилось в несродные ему тени. На балконах и террасах, у каждого окна высоких мраморных домов появлялись женщины, живописно укутанные в шали и шарфы ярких цветов. Один палаццо Форли не открывал своих широких окон, не показывал жильцов своих за решётками балконов, обращённых на набережную и улицу, но за то, на большой террасе, окоймляющей целое здание со стороны двора, между лимонными деревьями, покрытыми душистыми цветами, между вечно зелёными лаврами и миртами, на подушках, затемнявших диван, сидела маркезина и рассеянным взором провожала заходящее солнце, проливавшее пурпурное зарево по белоснежным маковкам дальних облаков. — Лицо Пиэррины выражало думу; одета была она просто, в том же платье, шёлковом, обтягивавшем небрежно и ловко безукоризненно прекрасные формы её стана
Дверь из комнаты отворилась: падрэ Джироламо тихо подошёл и благословил свою питомицу.
— Ты опять на своём любимом месте, дочь моя, и опять одна?
— С кем же мне быть, падрэ?…
— Это правда, не с кем! у тебя нет ни подруг, ни близких, а посетители давно забыли порог палаццо Форли… Дивиться нечему! я всё забываю, милое дитя моё, что тебе только по метрическим спискам 20 лет, но что по разуму и зрелости мыслей тебе следует выбирать общество не между ровесницами, а между седыми головами.
— Это похвала или насмешка, «riverenza» [ваше преподобие (e.n.)]?
— Хвалить тебя я не умею и не хочу; а насмехаться над тобою, если бы и мог — то не за чтò! — это просто замечание!
— Правда, падрэ! незачем вменять мне в большую заслугу рассудительность, к которой приучили меня обстоятельства; не я себя сделала такою!
Пиэррина вздохнула; падрэ не отвечал; оба молчали
— Есть ли письмо от Лоренцо? — спросил опять духовник
Пиэррина отрицательно покачала головою.
— А друг его, тот молодой Француз, чтò намедни был здесь, ничего не получал из Венеции?
— Нет, промолвила маркезина слабым голосом.
— Но сам он, синьор Ашиль, приходил опять сюда? ты его видела, дочь моя?
— Он был два раза… Но он больше ничего не знает о маркизе.
— А знаешь ли, Пиэррина, что ведь он очень мил и любезен, и собой довольно приятен…
Падрэ остановился и пристально посмотрел на девушку.
— Кто? — спросила она спокойно.
— Я говорю о французском путешественнике, об этом синьоре де-Монроа: не правда ли, он не противен?
— Он очень хорош; у него не совсем правильное, но зато приятное, выразительное лицо; к тому же, в этом лице просвечивается ум — и что мне нравится ещё более — простодушие и откровенность!
— Так он тебе нравится, моя Пиэррина?
— Да!… то-есть, как?… что вы под этими словами разумеете, или подразумеваете, синьор падрэ?
— Я разумею, что синьор Ашиль, если ты его точно находишь таким, мог бы со временем понравиться тебе и более…
Маркезина улыбнулась
— Добрый падрэ, опять за своё!… Вы неисправимы!… Но вас ничто не отвлечёт от любимого и непременного предмета ваших разговоров! вы вечно станете разбирать — кто может, или не может мне прийдти по мысли!… Впрочем, сегодня я не хочу ни спорить с вами, ни огорчать вас. Положим, в самом деле проезжий иностранец мог бы казаться достойным всякого уважения, — что же далее?…
— Как, что же далее?… далее, твоя участь могла бы устроиться: ведь де-Монроа — хорошее имя и по всему видно, что синьор Ашиль принадлежит к лучшему и образованнейшему обществу своей родины.
— Смешны вы право, падрэ! тотчас воздушные замки!… Одно только вы забыли в своих премудрых соображениях: справиться с расположением и мнением самого синьора Ашиля!… Кто же вам сказал, что ему когда нибудь может прийдти в голову обо мне подумать?…
— Разве я не видал, с каким искренним восторгом он на тебя смотрел и слушал тебя?… Разве он не просил позволения продолжать знакомство? разве он не навестил тебя два раза с тех пор, как ты сама сейчас сказала? Два раза на одной неделе, это много значит со стороны молодого человека!
— Ровно ничего, когда этот молодой человек — путешественник, ни с кем не знакомый, не знающий куда деваться между обедом и оперой; особенно когда он страстный охотник до наших музеев и коллекций, притом же уверен, что все редкости и богатства палаццо Форли открыты и доступны ему, даже в те часы, когда запираются все публичные галлереи… а вам так и чудится, что это я его привлекаю!… Знаете ли, падрэ, предубеждение в мою пользу у вас обратилось в болезнь, от которой вас надо вылечить, или в порок, от которого мне следует вас исправить! Впрочем это ваш единственный порок, другого я за вами покуда не знаю!
И Пиэррина ласково и шутливо потрепала руку старика, принуждённого рассмеяться
e.n. — примечания А.М. Ранчина по изданию 1991 году