Остановясь перед рамою, вмещавшею этот чудный портрет, Ашиль вздрогнул, повернулся к маркезине Пиэррине и устремил на неё пронзительный и изумлённый взор
— Я вижу — чтò вас так удивило, — сказала Пиэррина, улыбаясь: вас поразило сходство, давно уже замеченное в нашем семействе?…
— Сходство, маркезина?… Но тут более чем одно сходство: я вижу вас самих, — это вы, только в стародавнем костюме вашей прабабушки… не так ли?
— Нет, синьор Ашиль, вы ошибаетесь: — это не я, а та самая Джиневра Строцци, которой грустную биографию вы слышали сейчас от Падрэ Джироламо; я только похожа на неё — вот и всё!
И в самом деле, по странному и ещё необъяснённому отношению отдалённых предков к самым позднейшим их потомкам, которым они, минуя несколько поколений, передают иногда не только черты свои и отличительные приметы, но даже физические недостатки, маркиза Джиневра оживала в своей праправнучке. Сходство обеих было разительно и находилось не только в чертах, но и в выражении лица, в отпечатке на нём душевных свойств той и другой. Только вместо темносиних, таинственно-непроницаемых глаз Джиневры, — у Пиэррины были чёрные, бархатисто-влажные глаза, обещавшие целую поэму любви и счастья
Долго смотрел молодой Француз на портрет Джиневры: долго восхищался её возвышенной красотой и благородными прелестями. Каждое слово, удачно сказанное им в похвалу давно опочившей маркизы, относилось льстиво и вкрадчиво к цветущей и полной жизни маркезине. Пиэррина слегка краснела, слушая Ашиля, но оскорбляться она не имела права: ведь он говорил о её прародительнице!…
Они пошли далее: их остановил Луиджи, представленный ещё ребёнком, но уже мрачным и смелым; в лице его уже проявлялись та необузданность и страстность, которые потом погубили его. Другого изображения после него не уцелело, или не сохранилось; семейство не хотело удержать между прочими лицами галлереи это лицо, которое могли бы узнать старожилы, знавшие его под чужим именем и в постыдном звании бродяги; но чтобы не нарушить хронологического порядка родовых начальников дома Форли, Луиджи занял своё место как ребёнок, в том виде, который не напоминал никакого предосудительного для него воспоминания
Маркиз Агостино являлся опять напудренным и в народном французском кафтане, но несколько старее, чем в пастельном портрете, и с выражением более степенным и даже задумчивым
Падрэ досказал его историю
Блестящий гость французского двора, друг и товарищ вельмож и принцев крови, он не выехал во-время из волновавшейся и колеблемой Франции; революция застала его в Версали: он был захвачен, объявлен подозрительным, посажен в Люксембургскую тюрьму и уже помещён в смертоубийственных списках Фукьэ-Тинвиля и Робеспьера, когда случай спас его от смерти
Этот случай был романический, впрочем нередкий в ту беспорядочную пору всеобщих переворотов и особенно применимый к такому ловкому, красивому и легко увлекаемому юноше: в него влюбилась дочь одного из тюремных стражей. Принося пищу итальянскому пленнику или смотря на него из своей подкровельной комнаты, Жоржетта всегда заставала его любующимся женским портретом в золотом медальоне; по вечерам он пел звучным и приятным голосом, иногда по французски, чаще на своём родном языке; но как сладостны и восхитительны ни были итальянские кантилены и канцонетты, дочь тюремщика сердилась, когда пленник выбирал их предпочтительно перед ариями и романсами тогдашнего французского мадригального произведения; ей хотелось не только прислушиваться к чарующей мелодии, но и понимать слова песен. Обыкновенно такие слова говорят о любви: Жоржетта догадывалась, что все нежные и пламенные выражения, выходившие так страстно из уст заключённого, должны были относиться к даме его мыслей, к предмету его любви, к оригиналу драгоценного медальона. Она мечтала и раздумывала об этой незнакомке, старалась представить её себе, угадать — любит ли она своего вздыхателя, зачем или кем с ним разлучена?… Нет ничего опаснее для неопытного девичьего сердца, как пример чужой любви, как близость с человеком, занятым другою: он является всегда молодому воображению героем неизвестного, или — что ещё хуже и заманчивее — предугадываемого романа. Размышляя о нём, девушка сначала сочувствует, потом сама увлекается, завидует любимой женщине, полагает себя на её месте — и влюбляется без ума и без памяти, сама того не подозревая. Так случилось и с дочерью тюремщика: она сама не сознавала своей любви; доколе отец не приказал ей однажды вечером снести к итальянскому маркизу лишнюю бутылку хорошего вина, говоря, что бедному молодому человеку недолго пить его на белом свете… Сердце Жоржетты было поражено неожиданным ударом; в тот же вечер она бросилась в ноги маркизу, призналась ему в своей любви, объявила о предстоящей опасности и упросила бежать. Агостино согласился; ему казалось нисколько не нужным и вовсе неблагоразумным гибнуть в чужой земле; кроме того, он с самого заключения своего не знал ничего о любимой им женщине и надеялся на свободе узнать об её участи. Жоржетта стала приискивать средства к избавлению и побегу
e.n. — примечания А.М. Ранчина по изданию 1991 году