Наконец явился, в изменённом уже покрое одежды, обличавшем конец семнадцатого столетия, первый Форли, удостоенный звания и титула маркиза. Это был прекрасный и мужественный воин, сын того Форли, который сражался на востоке против турок. Воинственный дух отца не оскудел в храбром сыне. Но с этим Форли пресекалось влияние счастливой звезды, дотоле благоприятствовавшей всему роду. С него начиналась эра злополучий и неудач. Сын его, второй маркиз, человек мрачного и крутого нрава, тяжёлый и суровый повелитель в своём семействе, имел двух сыновей. Старший ещё ребёнком упал с лошади и на всегда остался мал ростом и слаб здоровьем; со временем от ушиба у него даже развился горб, за что его и прозвали в доме Гаубетто. («Gaubo» — горбатый.) Второй сын, напротив, был, по семейным преданиям, статный и красивый юноша, которому отец намеревался передать своё наследство, вместе с маркизством, и для которого он приискал и сосватал достойную невесту из другого, не менее знатного и богатого рода. Но Гаубетто, как все несчастные существа, постигнутые каким нибудь физическим недостатком или уродством, — Гаубетто съизмала не любил брата и завидовал ему. Мысль, что он, старший, обижен природою, будет обижен и людьми, лишён следующего ему богатства и звания, между тем как всё это достанется меньшому брату, — эта мысль страшно мучила его. К довершению несчастья, он влюбился в братнину невесту… За три дня до предположенного брака жених исчез, — и потом был найден мёртвым в лесу; около него лежали все его охотничьи снаряды. Покуда старик Форли горевал и плакал о милом сыне, к нему пришёл старший для какого-то объяснения, происходившего именно в той галлерее, где теперь рядом стояли их портреты. И чтò было говорено между отцом и сыном, чего просил Гаубетто и не хотел позволить маркиз, того — никто не мог знать, потому что они заперлись; но только весь дом слышал ужасный шум, крики, брань, наконец, потрясающий вопль, раздавшийся громовым ударом под сводами галлереи. Гаубетто вышел оттуда с страшным выражением в искривлённых чертах лица и пропадал до другого дня. Маркиза нашли без памяти, без языка, разбитого параличем; седые волосы стояли дыбом на голове; глаза расширились и поднятая окостеневшая рука как будто призывала небо на кару… Говорили, что маркиз, был поражён апоплексическим ударом, вследствие своего волнения и гнева… Но никто не мог знать ничего наверное, потому что Гаубетто не рассказывал, а старый маркиз умер на третьи сутки, не приходя в чувство
После смерти его, Гаубетто вступил в права наследства и через полгода женился на Джиневре, которую родители заставили за него выйдти. Женившись, новый маркиз покинул свой дворец и Флоренцию, переселился в один из своих замков в непроходимой глуши дикого и мрачного ущелья Апеннинских гор; там он сначала стал вести жизнь буйную, потом уединённую и странную, чуждаясь людей. Брак его не был удачен: молодая и прекрасная Джиневра Строцци возненавидела Гаубетто и никакие усилия, никакие старания с его стороны не могли победить её отвращения — никакими истязаниями не мог он принудить её показывать ему иные чувства. Тщетно запирал он её по целым месяцам, тщетно томил её голодом и жаждою, жестоко оскорблял: гордая и неустрашимая Джиневра Строцци осыпала своего мучителя доказательствами уничтожительного презрения. Он не допускал к ней никого из прислуги, не только из родных; она довольствовалась посещениями и утешениями старого капеллана, приходившего два раза в год приобщать и исповедывать её. Но никогда маркиз не мог добиться от своей жертвы ни покорности, ни уступчивости; никогда не встречались они без того, чтобы Джиневра не упрекала его. Первые дети, рождённые ею в таких борьбах и волнениях, умирали не прожив и года. Сама маркиза слабела и чахла. Наконец, у неё родился сын, который был сложением и силами надёжнее прежних, и Гаубетто, успокоенный рождением наследника и уже перешедший от любви к ненависти, бросил совсем Джиневру и предался грубым страстям. Маркиза прожила ещё несколько лет, довольно для того, чтоб видеть, как балуемый и невоспитанный сын её всё более и более развращался и портился! Несчастная мать пришла в отчаяние и ещё чаще стала советоваться с духовником, единственным её наперсником и другом
e.n. — примечания А.М. Ранчина по изданию 1991 году