Евдокия Петровна Ростопчина о романтической Флоренции середины XIX века (из «Палаццо Форли»)

И произведение фрате, составлявшее родовое сокровище дома маркизов Форли, не уступало известнейшим из его творений. Знатоки нередко предлагали за него огромные деньги; но к этой картине питалось в семействе её владельцев какое-то необъяснимое предпочтение, завещаемое из поколения в поколение, от отцов сыновьям. В случае необходимости, маркизы Форли скорее расстались бы со всей своею галлерею, чем с одною рамою Бартоломеевской Мадонны. Она даже была вделана в панель стены, чтобы никогда не могла быть вынута из своего места и перенесена на другое. Потаённая пружина давала возможность выставлять панель вместе с картиною, в случае пожара, переделки дома, или какой нибудь непредвиденной необходимости. Но никто в доме, даже в семействе, кроме хозяина, старшего в роде, никто не знал и не должен был знать о существовании этой пружины и о тайне — как её приводить в движение. Жители и слуга дома Форли предполагали, что картина заделана наглухо в панели — и что не было никакой возможности достать её, не выломив рамы из стены

Когда Чекка, водившая своих гостей от картины к картине вокруг всей комнаты, дошла наконец с ними до Мадонны, она обернулась, думая уловить на лицах своих спутников обыкновенное изумление, всегда ощущаемое всеми, кто только приближался к чудной картине. Но она только удивилась, встретив одно холодное и спокойное любопытство вместо восторга и умиления. Гости смотрели равнодушно, как на прочие картины, и разве только бессменное и бессмысленное «Very nice indeed!» вылетало из уст некоторых из них, обычною и уже невольною данью всякой редкости, всякому созданию искусства. Набожная итальянка рассердилась и ужаснулась при таком непросвещённом равнодушии, меж тем, как чувство гордости было глубоко в ней уязвлено недостаточным сознанием со стороны посетителей настоящего достоинства лучшего сокровища её господ. Чекка, от рождения своего, также будто по наследству, служившая постоянно в доме Форли, привыкла почитать себя принадлежащею к семейству, которого судьбу с её горем и радостями она усвоила себе вполне. Кроме преданности и привязанности своей ко всему роду маркизов, Чекка имела ещё другое, большее право причислять себя к их домочадцам: она была кормилицей маркезины и выняньчила её от колыбели. Вот почему она обращалась с нею, как с родною дочерью, говорила ей ты, и в отношениях её к молодой девушке была странная смесь простодушной любви и безусловного уважения. Разумная и гордая Пиэррина вселяла в уме старухи невольное почтение, меж тем как сердце и глаза кормилицы не могли отучиться — видеть в барышне своё дитя, свою питомку. Но для посторонних Чекка чувствовала и полагала себя в полном праве показываться и выражаться, как настоящая хозяйка в доме и семействе Форли. Никто лучше её не знал истолкования и значения всех частей и частиц многосложного герба маркизов, никто не мог с ней поспорить в изучении и исследовании всех легенд и преданий их рода. Чекка твёрдо стояла за отличия и заслуги своих господ, и усомниться в чём либо, относящемся к их славе или преимуществу, значило — смертельно оскорбить преданную домоправительницу

Поэтому, когда альбионские гости почти равнодушно посмотрели на Бартоломмеевскую Мадонну, предмет её благоговения, Чекка косо взглянула поочерёдно на каждого из этих недостойных, выпрямила свой стан — и зловещее «cospetto» [чёрт побери (e.n.)] почти громко слетело с её необузданного языка

Иностранцы не могли понять, что старуха одним этим словом чуть-что не посылала их всех к чорту… Они недавно только прибыли в Италию и не успели ещё примениться к живому, порывистому, но добродушному и почти детскому нраву и обычаю простого народа. Они вопросительно смотрели на Чекку, стараясь понять — почему она перед этой рамой вдвое больше и выше размахивала руками, чем перед всеми прочими. Глава семейства (лорд или лавочник, для повести всё равно!) обратился к чичеронам: те ломаным французским языком, приправленным примесью тосканских гортанных звуков, кое-как вразумили синьора милора, как они его называли, и истолковали ему важность и ценность этой картины, им незамеченной
— Да, да, это милая вещь, конечно! но я предпочитаю вот этого Лайпи