В одни из ворот города Флоренции выехала коляска с двумя путешественниками. Один был господин Синичкин, лет тридцати, бывший с каким-то поручением в Бельгии и, на обратном пути, по дороге заехавший в Италию. Другой был Горунин, приехавший нарочно в Италию, по своей надобности, господин вида мрачного, взора тусклого, лица бледного, волоса русого. С виду он был старше Синичкина, но это только так казалось при противоположности его физиономии с румяным, несколько полным, несколько счастливым лицом Синичкина, окаймлённым венчиком бакенбард, сходившихся под подбородком
— Скажите, пожалуйста, мосьё Горунин, спросил первый: — мы едем на пикник, а ведь я не знаю, что этó за пикник и кто там будет?
— Порядочно я и сам не знаю. Устроил всё Перуцци….. будут, говорил он, кое-кто из итальянцев, и дамы, тоже итальянки…. он ручался, что будет весело.
— А из наших-то, не знаете, кто будет?
— Ну, да вот вы, я, Тарнеев….
— Вы знаете Тарнеева?
— Я сошёлся с ним здесь, за-границей; впрочем мы были знакомы и прежде.
— Я как-то слышал эту фамилию по случаю одной истории в Мюнхене. Впрочем это был, может быть, другой Тарнеев. Этот господин и ещё какие-то в этом роде артисты сидели в трактире, пили и так, на радости, выбили стекла в окошках. Явился хозяин, завязался спор. Тарнеев вынул пистолет и порядочно припугнул почтенного трактирщика. Немец жаловался, и они заплатили…. Впрочем пистолет не был заряжен.
— Я думаю, что это тот Тарнеев, произнёс Горунин со вздохом: — Я его очень люблю: в нём много прекрасного…. но это же не обязывает меня быть слепым к его дурным качествам. Впрочем он всегда говорил, что это просто право делать всё, за что можешь заплатить. Он такие штуки и дома проделывал, и ему всё счастливо сходило. Бывало, ни с того, ни с сего, ночью перебьёт стекла по дачам…. Его всегда вы могли видеть на железной дороге в весёлой компании.
— Но ведь всё это ужасно дико?
— Да, у него всё выходит как-то дико, даже самые его прекрасные побуждения. Например, его что-нибудь заинтересует, вдруг припадёт ему охота учиться; он накупит книг и зароется в них. Раз как-то он целые полгода пропадал — чтóжь? учился химии. Там он опять пропал, и оказалось, что он пошёл странствовать с каким-то цыганским табором: жил в поле, в лесах, по ярмаркам ездил, воротился настоящим цыганом; даже физиономия у него тогда сделалась цыганская; выучился ковать лошадей, петь песни…. даже ворожить….
— А чай, и воровать, подумал Синичкин: — хорош молодец: ну, как этакой цыган выскочит за-границу?… спросил он вслух.
— Да он и здесь проявился. В Болонье вот чтó было. Мы приехали с ним и сидели в отёле. Вдруг слышим шум на улице. К нам вбегает хозяйка в отчаяньи. За нею супруг её, маленький, толстый, в фартуке. Он кричит, зовёт гарсонов, велит жене запереть отель, гарсонам вооружиться и итти за ними. На улице выстрелы. Мы спрашиваем хозяина — чтó такое? Итальянцы разумеется ни шагу без пафоса — он гордо отвечает: la patriaci ’chiama! — отечество призывает! «Клянусь вам, несмотря на его квадратную фигуру, на огромный живот накрытый фартуком, он был велик в эту минуту: знаете, столько энергии!…
— Очень верю: итальянцы такие же превосходные актёры в жизни, сколько плохие на театре; очень понятно, там — импровизация, здесь — обдуманность…. Чтòжь Тарнеев-то?
Хозяин выбежал, я начал запирать окна и двери, Тарнеев надел пальто, повязал голову платком, схватил пистолеты и исчез. Я ужасно за него боялся; знаю, что человек безумный; да и сами посудите, зачем в чужие дела вмешиваться? Нам-то чтò из этого?… Я провёл мучительных два часа, беспокоился о нём, хотел пойти отыскать, образумить его; но ведь, знаете, в незнакомом городе, куда сунешься? Только вижу, хозяин с гарсонами и целой толпой несут на руках моего Тарнеева, кричат ему viva! Тарнеев был в крови; перевязали ему руку; лёгкая рана…. не знаю, чем его ткнули. Только хозяин называл его спасителем своей жизни и в честь его задал такую пирушку, какую может задать только трактирщик на-радости.
— Чтò же это за драка была?
— Вздор какой-то: играли в мору муниципалы*, там чтò ли? — с швейцарцами* и поссорились…. Завязалась драка; нашлись защитники с той и с другой стороны…. Вот и всё. Вздор!… В Романьи эти случаи бывают беспрестанно. Для Тарнеева кончилось всё конечно хорошо: жена хозяина приходила перевязывать ему руку…. и очень плакала, когда мы уезжали
[* Мора (итал. morra) — игра на пальцах; муниципалы — лица, состоящие на городской службе; швейцарцы — папские солдаты (e.n.)]
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата