Горунин, преисполненный уважением к этой, по его мнению необыкновенной личности, устремил задумчивый взгляд на павильон, на балкон которого вышла прекрасная Мария Грация. Оправляя свои густые черно-сизые волосы, причёсанные à l’antique, она говорила с Синичкиным, который видно было по лицу, осыпал её комплиментами и был ими очень доволен, подёргивая от времени-до-времени жилет и выставляя на солнце свои палевые перчатки. «Да, это жизнь! — говорил Горунин сам с собою: — мужа бросила, отдалась искусству… сила-то какая!…» Увидя Синичкина, Горунин однако подумал, что жаль, что нет Тарнеева, что жаль, что Тарнеев ведёт себя как чушка, ато бы может быть не дал бы этому молодчику восторжествовать над сердцем прекрасной Грации. Себе же, от привычки уничтожаться перед личностями, которые считал выше своей, он не позволял и думать вступить в соперничество, хотя и имел такие же белые перчатки, и чувствовал, что он умнее Синичкина. Припомнив однако, что надобно же «жить и веселиться», и главное «ловить настоящее», он сообразил, что другая дама, Клара, не внушает к себе такой робости, и что у неё в лице удивительное выражение доброты
Решено было не ждать Тарнеева, тем более что приехали ещё две дамы, и потому сели за стол. Синичкин сел подле Марии Грации
Разговор за столом сначала был общий; говорили, любезности дамам, с помощью французского языка, который хорошо знала Мария Грация; по-итальянски Синичкин и Горунин объяснялись довольно порядочно. Было довольно живо: Синичкин сказал несколько удачных фраз; адвокат пустил в ход несколько анекдотов, аббат доходил иногда до пафоса. Дамы смеялись…. Но мало-по-малу разговор и остался за ними, за итальянцами и за Синичкиным; а Горунин впал в меланхолию, рассуждая о жизни, об успехах Синичкина, об отсутствии Тарнеева, наконец о своей неспособности веселиться, тем более, что вниманием его дамы овладел адвокат, рассказывавший ей какую-то историю, которая тогда была в ходу в городе Флоренции, об одной англичанке, похитившей какого-то юношу, Так силою обстоятельств должен был завязаться разговор у Горунина с Андреем Иванычем
— Давно вы в Италии? спросил Благочинный.
— С полгода.
— А вы не служите?
— Нет.
— Напрасно…. в ваши лета бы и делать каррьеру….
Горунин воспользовался макаронами, которые ему подали, чтобы перейти к другому предмету, а от макарон к национальности итальянцев вообще — один шаг. При этом он заметил, что Андрей Иваныч, по его мнению, ошибался в своём суждении насчёт итальянцев,— что в них, кроме энтузиазма, много энергии, — что наконец, по его мнению, никто так не терпелив в достижении раз задуманной цели. Он привёл в пример великих художников, которые терпели все лишения, стремясь к цели своего искусства
— Вот этого-то элемента, этой энергии, заключил он: — нет в нас, — этого элемента, который был в Микель-Анджело, в Сиксте пятом*….
[* римский папа (с 1585 по 1590 гг.); происходил из пастушеской семьи и отличался непреклонной твёрдостью (e.n.)]
Это очень обидело Благочинного, и справедливо
— В нашем народе нет энергии? говорил он. — Да такая, батюшка, энергия, что дай бог другому кому. Что вы берете какие-нибудь выскочки — Сикст пятый или шестой….
— А Галилей…. да этих выскочек не перечтёшь….
— Чтò Галилей! Я вам покажу таких Галилеев в наших мужичках. Да вот как. Объясните-ка мне, чтòжь это такое, как не сила, даже баснословная сила.
Заметив, что Синичкин начинает прислушиваться к их разговору, Благочинный возвысил голос и стал рассказывать….
— В деревне у соседа было. Небольшая деревенька: душ пятьдесят; сторона лесная, в Костромской губернии, знаете, ближе к Вятской. Были три мужика, три брата. Промышляли они, как и все, знаете, зверем; ходили на медведя; с ружьём ходили, с рогатиной. Раз середний брат пошёл один, да и младшего взял, который на медведя-то, знаете, ещё не хаживал. Взял ружьё, топор за пояс — без топора русский мужик не выходит из дому. Пошли. Ну, напали на зверя: зверь престрашенный: встал на задние лапы да прямо на них. Мужик, середний-то брат, выстрелил — мимо! Медведь на него. Нечего и думать — опять заряжать; топор-то он, знаете, тоже как на-зло, обронил. Медведь на него: он ни шагу назад, выставил кулак вперёд и ждёт, и как голубчик подошёл, он ему в горловину-то всю руку: «на, Михайло Иванович, подавись», говорит. Младший-то брат совсем оторопел; ружья у него не было; руки так и опустились с топором вместе. Брат-то и кричит ему: — «Чтóжь стоишь! огрей его по голове, да обухом валяй, да — говорит — меть по голове, ато шкуру пропорешь». А медведь знает себе мнёт руку-то. Тот опомнился и пошёл его колотить: ну, и убил. Так вот-с где ищите энергии. А выпусти вашего Галилея….
— Вы, кажется, что-то очень интересное рассказываете, чего мы не понимаем, сказала Мария Грация….
— Прекрасная синьора,— отвечал расскащик с улыбкой: — где вы, там только одно может быть интересно: это вы…. А я, так, рассказывал, как у нас один мужичок убил медведя….
— Это должно быть очень интересно…. Мы же совсем не знаем вашего отечества…. продолжала Грация
— Фи, какие страшные вещи! воскликнули другие дамы.
— Я боюсь вас напугать, ато бы повторил свой рассказ.
— Нет, нет, я боюсь ужасов! воскликнула Клара.
— Нет, расскажите.
Дамы разделились на две партии: одне требовали повторения рассказа, другие — нет.
— Я не уступлю, говорила одна сторона.
— И я не уступлю, настаивала другая.
— Ну, как же быть, чтоб всем угодить? говорил, самодовольно посмеиваясь, Благочинный, польщённый тем, что сделался предметом спора хорошеньких женщин. «Как же быть?… Ну, вот: в которой руке шарик?»
— В правой.
— Ну, рассказывать! хе, хе, хе!… Вот видите ли, у соседа моего был мужичок….
— Я не хочу слушать, я запрещаю вам говорить, кричала Клара: — у меня нервы слабы.
— Нет, говорите, говорите…. Мы рассердимся, если вы не расскажете….
— Был один мужичок…. продолжал Благочинный.
— Ну, я встану, я уйду, говорила капризная Клара, опрокидывая стул: — а вы рассказывайте, сколько хотите, о медведях…. е di tanti brutti diavoli…. [обо всей этой чертовщине (e.n.)] Она встала из-за стола, а за нею все, потому-что обед был кончен, на лугу разослан ковёр под тенью деревьев: там ожидали компанию плоды в корзинах, обвитых гирляндами цветов, и замороженные в серебряных вазах бутылки шампанского
— Был один мужичок, повторил Благочинный, подавая руку Марии Грации, чтобы вести её в сад….
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата