Бал кончился, когда уже было далеко за полночь. Толпы стали давно редеть. Благочинный и Синичкин давно уехали. Адвокат Gianni накинул бурнус на Марию Грацию, укутал её шалью, которую захватил без её ведома, по своей предупредительности, и на прощаньи попросил Тарнеева в сотый раз показать ему завязку таинственного узла
Мария Грация дружески пожала руку Тарнееву и звала его к себе, приказав адвокату дать ему её адрес
— А вы, caro diavoletto [дорогой чертёнок (e.n.)], меня совсем бросили, говорила ему Клара, которой весёлость развилась в полном блеске, потому-что между поселянами, бывшими на бале, замешались кой-какие странствующие немецкие пейзажисты, которые заставили забыть недостаток кавалеров на пикнике. — Постойте, я вас ещё завоюю у Марии Грации; я ещё вас найду, я отыщу вас, я с вами буду жестока, не умолима….
Сад опустел; остались только Тарнеев, Горунин да Перуцци, который наблюдал за слугами, убиравшими в саду приборы, стаканы и пустые фиаски и перетаскивавшими на место стулья, столы, ковры и скамейки
— Ну, Тарнеев, сказал Горунин: — вот сегодня мы славно повеселились…. отчего ты пропал под конец вечера; так это странно, что ты прежде всех опешился.
— Устал, — целый день бесился.
— Да кончим ужь и ночь хорошенько… Мне ужасно весело! это так редко бывает…. выпьем ещё бутылку…. а потом поедем.
— Пожалуй…. только мне бы ужь хотелось скорее домой. Я устал….
— Не то, Тарнеев, ты не устал….
— Я думаю, можно устать, кто столько бесился.
— Нет, ты не устал… а сказать ли, что в тебе… я знаю… Новая любовь.
— А вот и не угадал. У меня особенная идея. Я хочу заняться живописью, и серьёзно заняться.
— Ты…. хочешь быть художником?
— А отчего же нет?
— Ничего, учись, учись, это хорошо. Займись живописью.
В словах Горунина были недоверчивость и ирония, которые сердили Тарнеева
Перуцци вполне симпатизировал предложению Горунина, достал вина, сделался очень любезен, рассказал множество лёгоньких историй города Флоренции. Они выехали домой, когда солнце уже сияло на горизонте
Последняя попойка не произвела никакого действия на Тарнеева. Горунин повеселел, сделался сообщительнее. Перуцци как сел в коляску, так и заснул
— Как славно, Тарнеев, тихо и с расстановкой говорил Горунин: — как славно мы провели день… Вот это жизнь… Как ты хорош был сегодня! как я люблю тебя, когда ты встречаешься лицом к лицу с жизнию…. Ах, Тарнеев! Тарнеев! да ты сам себя не понимаешь! хочешь учиться живописи, быть художником, а того не понимаешь, что и без того ты величайший художник…. тебе попалось в руки самое многообразное искусство, которое заключает в себе все другие, и ты мастер в том искусстве, — и это искусство жизни!.. Ты её находил и у цыган, и в лесах твоей деревни, и в Италии…. Ах, Тарнеев, учись-себе живописи: это благотворное влияние твоей новой любви…
— Да совсем не любви, а я точно чувствую, что я рождён художником, отвечал с досадой Тарнеев.
— Э, Тарнеев, да что же тебя заставило это почувствовать? или, лучше, чтó же навело тебя на эту идею? это оттого, что ты то такой славный, и Италия-то на тебя действует особенно, чудно! изящно действует!… Ведь у Синичкина такой идеи не родится?.. «Учись, продолжал Горунин, всё более и более уступая действию вина и не заботясь, что Тарнеев его не слушает. «Теперь ты в новом мире! живи в нём! живи!… Хорошо!… Боже мой! я-то какая дрянь перед тобой! а ведь меня учили, образовывали! а ты ведь не учен… а понимаешь всё…. не гонишься за веком…. а дальше нас всех, мыслителей!… Чувствуешь раны, да не растравляешь их в себе воображением, как фонтенелью…. Эх вы, философия! политическая экономия! наша литература, которая разъясняет, чтó во мне дурно…. а не укажет, чтò хорошо…. унижает сознанием недостатков, а не возвышает сознанием доблести…. Эх, все бы эти великие идеи, все бы эти громкие фразы, которые растлевают юную натуру, — всё бы это прочь!… Вот и прожили бы всю жизнь так, как прожили сегодня!
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата