— Добро, добро, ври пока! подумал Андрей Иваныч, глядя на Тарнеева: — не тем, брат, им понравишься…. Чай, тут-то свищи!
Благочинный поднёс руку, не знаю, к сердцу ли, или к боковому карману, в котором лежал туго-набитый бумажник
— Любите…. всем сердцем…. всей душой… так…. не много…. нисколько…. говорила Мария Грация: — видите, цветок говорит правду.
— Может быть он ещё не успел узнать правды, потому-что…. вот видите, я не знаю, отчего это всё, чтó случается в моей жизни, не похоже одно на другое, не похоже на то, чтó случается с другими…. Встреча с вами: вчера я вас не знал; завтра может быть забуду, но сегодня я всего каких-нибудь три часа с вами и клянусь, люблю вас со всем жаром первой любви.
— Будто бы и первой любви?!…
— По-крайней-мере для вас я готов на все возможные подвиги, на всякие глупости.
— А вы так прямо и называете глупостями подвиги во имя любви?
— Так обыкновенно называют их, особенно говоря о первой любви. Возьмите-ка юношу, который в первый раз любит, и рассмотрите, чтó он чувствует, как он чувствует; вы найдёте, что он никогда может быть не будет так благороден, так велик, как тогда…. Конечно, когда мы становимся старше, нам смешно видеть первую любовь в других, но оттого она и смешна и глупа нам кажется, что сами мы чувствовали тоже, и знаем, что всё, чтó кажется влюблённым вечностью, пройдёт, и ничего не выйдет из планов, на которые потрачено много благородства и сердца…. Но я не знаю, отчего я никогда не стыжусь своих прошедших чувств и своей первой любви, когда мне было всего шестнадцать лет.
— Да, первая любовь! первая любовь! от неё много зависит в жизни! повторила Мария Грация, как бы припоминая свою первую любовь. — А можете ли вы рассказать вашу первую любовь?
— Тут нечего рассказывать; тут фактов нет — одно чувство; с этим чувством я могу только сравнивать то чувство, которое бывает после, например теперь.
— Однакожь какой вид, какой характер был этой первой любви?… Я думаю, в вашей первой любви было много поэзии….
— Отчего это?
— Так я думаю.
— Напротив, голая проза. Я пожалуй вам расскажу, хоть тут нет ничего занимательного. Это было ещё в деревне. Отец мой не выезжал из своего поместья, и до шестнадцати лет я жил при нём. В это время я умел только читать, и то учил приходский дьячок. Но это меня и не занимало, потому-что у меня на уме было только, как бы уйти в лес, ловить птиц или за грибами, зимой как бы на лыжах по сугробам уйти расставлять капканы для лисиц и зайцев, а летом — как бы урваться на реку, ловить рыбу… У нас реки удивительные, а наше именье чрезвычайно живописно: оно стоит на обрывистом берегу, а с другой стороны мелководье; весной на пол-версты зальёт поля и целые деревни…. вот раздолье! У отца моего был дворовый человек, а у него дочь, годами двумя меня моложе. Она хоть и была как все крестьянские девочки, но отличалась от них тем, что была немного избалована у нас в доме и ужь выросла в некоторой роскоши. Мы с ней часто играли, ходили за грибами; я ей делал игрушки, мы говорили по целым вечерам…. Но чтó странно, в лесу или когда мы были в комнатах одни, я никогда не смел её поцаловать….
— Вот это-то вы теперь и называете глупостью первой любви?
— Конечно, и в этом отношении действительно первая любовь глупа…. Так давно ужь продолжалась эта любовь, как раз в тёмном коридоре я её встретил одну…. Ужь не помню, как это случилось, я её обнял, как-будто впился в неё поцалуем. Меня била лихорадка. Я ничего не мог говорить. Вдруг идёт отец. Мы стояли как окаменелые: она заплакала. Мой отец строго смотрел, чтоб я не баловался с девчонками…. Я объявил, что я хочу жениться на этой девушке. Это была моя первая выходка; отца я ужасно боялся. Он взбесился. Сейчас позвал старика служителя и отослал его в дальний наш лесной бор лесничим. Вот тут-то, собственно говоря, и началась любовь. Я ещё, бывало, до-света уйду из дому в этот бор, вёрст за десять от усадьбы, иногда пешком, иногда верхом, в дождь, в грязь, спешу на условное место, чтобы к обеду домой вернуться. Я как теперь помню это место, при самой опушке соснового бора. Ах, синьора, вы себе представить не можете, чтò такое наши леса, и именно сосновый бор! Въедешь в него как в особое царство; темно, и шумит бор далеко, далеко; если нет и ветру, всё-равно: в нём как-будто какая-то музыка…. Стоишь по целым часам и слушаешь…. и вдруг как-будто страшно станет, какой-то ужас найдёт, и побежишь без оглядки, без памяти, пока не выбьешься из сил и не остановишься: сердце бьётся, точно убежал от опасности…. и только как опомнишься, станет смешно и легко, и опять вернёшься…. удивительные леса! ничего подобного нет в мире!…
— Как вы живо чувствуете! как вы любите природу! сказала Мария Грация, смотря с возрастающим вниманием на Тарнеева. — И то сказать, что мы, итальянцы, только себе приписываем возможность поэтического чувства!
— Да, отвечал Тарнеев в раздумьи: — этих лесов никогда не забуду!
— Чтó же любовь ваша?
— Любовь?… да чтó же? больше ничего. У нас были свидания в этом лесу. Я носил ей гостинцев; она собирала мне землянику…. Мы ходили, ходили, сидели, говорили…. были и поцалуи…. но только поцалуи…. Она была девочка миниатюрная, немножко бледная брюнеточка, с чёрными глазами…. Как ужь я стал часто отлучаться из дому, отец вспомнил, что пора меня учить, и отправил в Петербург…. Тем любовь наша и кончилась.
— А долго ли вы её потом помнили?
— Нет, скоро позабыл; а потом ужь никогда и не вспоминал.
— К сожалению, не все любви кончаются так…. отвечала со вздохом Мария Грация. — Другие любви, то есть не первая любовь, часто переходят в ненависть. Я бы вам рассказала один случай, который, знаю, окончился ненавистью, и пожалуй, обоюдной. Мне даже хочется это рассказать…. Я даже не могу об этом не говорить, потому-что это меня давит, мучит…. Редко те, которые любили друг друга, расходятся друзьями, а это бы должно быть так…. Вот видите, это одно из лиц, которые здесь….
— И кого вы любили?
— Да.
— Кого же это?
— Так, один человек…. впрочем отчего же и не сказать…. вот смотрите тот, который так следит за мной, который бесится от ревности, что я говорю с вами.
Тарнеев обвёл глазами всё общество.
— Неужели Благочинный? спросил он, видя Андрея Иваныча, который в после-обеденном расположении духа не мог оторваться от созерцания красот Марии Грации.
— Нет!… другой…. смотрите сюда…. он сидит подле вашего товарища, Горунина, и не слушает, чтò тот говорит ему….
— Аббат!!…
— Да; дайте мне руку, сойдёмте в сад; я расскажу вам один эпизод из его жизни…. и моей….
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата