Хотя господин Синичкин всё не понял Горунина, как бы хотелось последнему, однако это признание, это «раскапывание маленького мирочка, это рассматривание ядовитой ранки в душе» подействовало благотворно на мрачное расположение духа Горунина; он повеселел и чувствовал странное самоудовлетворение
Тут коляска, поднявшись на гору, повернула вправо по забору, и проезжих наших поразили восклицания, аплодисменты и хохот, которые раздавались немного в стороне от дороги, около остерии, в толпе народа. Работники ли, вышедшие на воскресенье погулять за-городом и повидаться с своими семьями, или поселяне, отдыхавшие от недельных трудов своих за кружкою вина, стояли, кто в серой, кто в зелёной куртке, в синих панталонах, в чулках и башмаках, все с весёлыми физиономиями, которым круглые шляпы с широкими полями придавали мужественное выражение; они толпились около, должно быть, импровизатора; другие, с маленькою трубочкою в зубах, лежали брюхом на траве и, оперши головы на локти, смотрели туда же; сельские маленькие девочки, переплетясь руками, с остренькими глазками своими и цветочным венком на голове, тоже составляли маленькую публику, а в некотором расстоянии от неё две — верно хозяйские дочери или служанки, принёсшие на голове корзины с золотыми апельсинами, сорванными с веткой и листьями, всходя на лестницу, остановились, не снимая тростниковых корзин с головы, смотрели туда, куда все смотрят, улыбались и переглядывались между собою
— Вот жизнь-то! вот она! сказал Горунин: — смотрите, как она развернулась. Велим остановиться: поглядим на народную сцену.
— Пожалуй, возразил Синичкин: — только не пойдёмте к народу; ещё испачкаемся, а нам предстоит ведь любезничать с дамами…. то есть какие бы ни были, а всё-таки дамы. Ведь мы не знаем, кого наприглашал этот черномазенький Перуцци. А потому моё правило: на всякий случай быть порядочным. Если позволить себе быть спустя рукава….
Но внезапный хохот в толпе и восклицание Горунина прервали изложение правил Синичкина.
— Боже мой! Тарнеев! воскликнул Горунин, увидав посреди толпы молодого человека. — Ах, сумасшедший! то-то он с утра ушёл, говорит — пешком дойду, полюбуюсь видами! Вот они, его виды!
— В-самом-деле! и отсюда-то он норовит к дамам! Сойдите, Горунин, позовите его, а я вас здесь подожду в коляске
Горунин с видом человека, только-что поражённого великим несчастием, поспешил к Тарнееву, а Синичкин поправил закинутую за плечо альмавиву, потянул перчатки и бормотал про себя: хорош будет!
Между тем Тарнеев, без сюртука, без шинели, без галстуха, в бумажном колпаке в виде треугольной шляпы, стоял на столе и ломался как паяц перед публикой. Он сильно жестикулировал, дополняя знаками и жестами то, чего не мог вполне выразить на не совсем знакомом ему языке, ломая и составляя разные слова, переводя пословицы по-итальянски, отчего толпа помирала с хохоту. То вдруг он сбросит с себя бумажный колпак и схватит тыкву, в которой продолбил отверстие, чтобы надевать на голову, возьмёт палку и вытянется в струнку как солдат, при чем сделает жалкую, плаксивую, бессмысленную мину; публика не могла надивиться, что это один и тот же человек. «Браво и viva» раздавались при каждом движении, при каждой остроте
— Ему бы итти в паяцы! думал Синичкин, сидя в коляске и смотря, как Тарнеев пародировал разные известные ему анекдоты, перелагая их на итальянские нравы: — в этом переложении досталось всем: и полиции города Флоренции, и почтенным его торговцам, и тедескам*, ненавистным в Италии, и доминиканцам, и францисканцам
[* (итал. tedesco) — немец; здесь имеются в виду австрийцы (e.n.)]
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата