Но Мария Грация иначе поняла его задумчивость, — иначе потому, что сама думала о Тарнееве и старалась, против воли, изучить этого человека, который ей казался нов и занимателен
— Неужели вам не надоело беситься? спросила она, когда Тарнеев, увлечённый резвой Кларой в вихрь вальса, возвратился опять к Марии Грации.
— Еслиб вы знали, как мне всё надоело, отвечал он. — Я не понимаю, чтó со мной делается…. отчего на меня напала такая тоска….
Он взял руку Марии, поцаловал её с глубоким чувством и склонил на неё свою голову. Грудь его тяжело дышала, сердце горячо билось.
— Чтò с вами? тихо спросила она.
— Ничего!… но, ради Бога, говорите мне, говорите!…
— Скажите, продолжала, глядя на него с нежностию, Мария Грация: — вы ничем особенно не занимаетесь? Вы не художник?
Тарнеев посмотрел на неё с изумлением.
— Нет, не художник, отвечал он.
— И не музыкант?
— Ни музыкант, ни художник, ни учёный, ничего! совершенно ничего! Хоть я немного и рисую, и пишу, играю…. танцую, дурачусь….
— Отчего же вы не художник? Вот это странно!
— Отчего? этого я и сам не понимаю… или должно быть я не рождён художником….
— Нет, стало быть в детстве в вас не развивали эстетического чувства…. стало быть вы не выросли под влиянием изящных искусств, не слушали хорошей музыки, не посещали галлерей живописи и скульптуры…. не слыхали споров об искусстве, эстетический восторг других не сообщался вам и не пробуждал в вас восторга…. Иначе вы были бы художник….
Тарнеев слушал Марию Грацию с возрастающим удивлением. В первый раз он слышал о себе такое суждение и принимал эти слова, как слова пифии, которые открывали для него совершенно новый мир, давали новое значение ему самому в собственных его глазах. Никогда никакая другая женщина не пробуждала в нём такого светлого взгляда на будущее, на его деятельность; все другие женщины, которых он любил, заключали его деятельность, его мысль в тесную сферу, в которой они вращались сами, и вырвавшись из которой он чувствовал себя легче и свободнее. Теперь не то: горизонт его расширился. Он как-будто яснее начинал видеть вокруг себя; мысль его как-будто бы прежде бродила около предметов, теперь стала останавливаться на них и открывать в них новые стороны и виды, которых он прежде не подозревал. Он приходил в состояние, которое называется у художников вдохновением, когда все впечатления проясняются, усиливаются, и их смело и в подробностях окидываешь взором, и хочется изобразить их и дать им материяльную форму: Тарнеев сознал в себе присутствие великой силы, и было в нём странное стремление проявить эту силу. Прошедшая жизнь его вся представилась ему в ином свете: ему казалось, что эта-то сила и бросала его в разные крайности, подвигала на разные глупости, выражалась в безобразных фактах. Он смотрел на Марию Грацию, на античное спокойствие черт её классически-правильного лица, чувствовал это благодушие, сиявшее в её взорах, и ему казалось, что она только одна и может сказать ему, как направить эту силу, и чтò такое эта сила, эта странная жажда необыкновенного, это беспокойство, которое кидало его в жизни из стороны в сторону
— Да, говорил он: — может быть я и художник… может быть вы и не ошиблись…. завтра же заведу краски и пойду в ученики к какому-нибудь хорошему мастеру.
— И вы мне напишете ваши дикие леса…. и свидания первой любви.
— О Мария Грация! что вы за необыкновенная женщина!
И Тарнеев был в восторге, чувствовал себя совершенно иным: ласковая речь Марии, её дружеское участие совершенно изгладили в нём и образ аббата, и те движения ревности и негодования, которые омрачили-было его ясный, беззаботный взгляд на мир и вещи. Он высоко ценил внимание женщины, которая так возвысила его нравственное чувство, которая указала новое поприще деятельной силе его духа, которая заставила его возродиться к совершенно новой жизни…. Надолго ли? и не ошибалась ли она? этих вопросов ему и в голову не приходило. Перед ним воздвигались как бы в тумане великие образы греческого искусства, великие лики Микель Анджело, Рафаэля, Веронеза, Рубенса, и этот туман манил его, освещаясь всё более и более лучами восходящего дня, по мере того, как он его разглядывал; ему хотелось совсем его рассеять, и он жаждал скорее призвать науку на-помощь его непосредственному чувству, которое указывало на прекрасное, но ожидало приговора разума и опыта. Самая природа как-будто иначе стала говорить с ним, как-будто всё, чтó его окружало в этой природе, стремилось сказать ему свою тайну, тайну красоты своих линий, разнообразия и гармонии красок и тонов, тайну жизни, которая одушевляла бесчувственный мир. Он увидел живую картину с одной стороны — тёмный палаццо, на котором мерцание огней освещало розетки*, кариатиды и аканфные** листья капителей; перед ним мелькающие группы, то освещённые огнём, то как тёмные силуэты на ярком фоне…. Он задумался над другой картиной, где был тёмный сад с его фонтанами, которых вечный шум, настроенный на одну густую басовую ноту, как-то особенно был торжествен, возвышаясь в интервалы, когда переставала музыка; там долина, синие горы, и в небе — ночь, которой тень казалась чем-то материяльным, как-будто она двигалась в воздухе и шла таинственным полчищем и занимала постепенно места на земле и на небе, и на земле, и на небе зажигала сторожевые огни
[* стилизованный мотив распустившегося цветка в орнаментике (e.n.)]
[** средиземноморское растение, узор которого традиционно использовался в орнаментике (e.n.)]
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата