Последние стихи сильно потрясли импровизатора; он бросил гитару и быстрыми, неровными шагами отошёл к террасе: там, облокотив голову на обе руки, он пробыл несколько минут почти в бесчувствии. Его болезненный вид удержал аплодиссементы, которыми все готовы были его осыпать…. Только Горунин подошёл к нему и молча с большим чувством пожал ему руку.
— Я вас понимаю, сказал он: — в вашей импровизации я умел различить ваши собственные стоны.
— Как он скоро кончил, сказала Клара: — чтó же потом было с этим жрецом?…
— Это я вам скажу, отвечал Тарнеев: — жрец возвратился в город…. нет, позвольте, попробую стихами….
Прошли года. В Изидин храм
Текли, как прежде, богомольцы
Внимать оракула словам
И покупать запястья, кольцы,
Заклятья против злых бесов.
Мудрейшим слыл между жрецов
Там жрец один: носились слухи,
Что мёртв лежал он на земли,
И замертво перенесли
Его во град благие духи,
Там ожил он и славен стал.
Никто порок не поражал
С отвагой столь необычайной, —
Никто за трапезою тайной
Так сочных яств не пожирал.
Никто средь града векового,
Не знал, как он, во тьме ночной
Пути к еврейке чернобровой
Иль к баядерке молодой.
И так, смеяся над сатрапом,
Он жил, тучнел, спал звонким храпом
И поравнялся пред концом
Дородством с жертвенным тельцом
— Браво! Браво Тарнееву! он победил соперника! провозгласили гости.
— Очень хорошо, сказал ему Андрей Иваныч, когда Синичкин перевёл ему смысл импровизации. — И даже этого иначе не могло быть в языческом мире, заметил он весьма основательно: — потому-что язычество — само по себе величайший разврат…. Я читал много об этом…. и эту историю я точно читал у одного древнего писателя, не помню только у которого.
— У Гуго Гроциуса*, может быть? спросил Тарнеев, единственно потому назвав это имя, что сейчас же прочёл его под бюстом Гуго, который между прочими стоял на террасе.
— Может быть, отвечал серьёзно Благочинный
[* Гуго де Грот (1583-1645) — голландский юрист и государственный деятель, философ, христианский апологет, драматург и поэт; заложил основы международного права, основываясь на естественном праве (wiki)]
Вечерний воздух, казалось, успокоил несколько аббата; он возвратился к кружку собеседников совсем другим человеком; лицо его, горевшее дивным огнём за минуту, осунулось; но безразличное выражение, которое он сохранял в продолжении целого дня, и которое уступило только перед вспышкой вдохновенья, не могло возвратиться: всякий мог бы прочесть в этом лице глубокое, давно подавляемое страдание. Слабость, нервическая женственность его организации не давали ему достаточно силы притворства; он, казалось, постарел пятью годами. Его беспокойство странно действовало на Марию Грацию. По мере того, как он хмурился, её весёлость увеличивалась, подобно тому, как когда на синем южном небе из-за гор выплывает бурая громоносная туча и тенью своею покрывает половину долины, кажется, ярче освещается солнцем другая половина её, зелёные кусты золотятся, красные руины по холмам кажутся облитыми киноварью, а белые ограды и белые домики городка, стоящего на горе, походят на клочья снегу, озарённые полуднем. Видя, как аббат выходит из себя, Мария Грация чувствовала особенное расположение шутить, смеяться и быть любезною с Тарнеевым, и они говорили всё, чтó прийдёт на ум, говорили ужаснейшие глупости, но эти глупости не променяли бы ни он, ни она на лучшую речь в парламенте….
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата