— Скажите, пожалуйста, как это странно! Этаким сорванцам и счастье везёт.
— Удивительное счастье! в игре например. На-водах он в один вечер всё спустил, чтò у него было. На другой день пришёл с одним червонцем — у меня же и занял — и всё вернул, да и с лишком.
— При таком счастьи ему и времени нет, я полагаю, одуматься.
— Нет, не говорите! после той драки в Болонье, знаете, как он опешился: совсем упал духом. Он чувствует, что ему недостаёт многого, недостаёт образования, что голова пуста; учиться поздно, а хочется. Вот он и читает теперь газеты, вдался в политику, всё это его ужасно занимает; он написал письмо к О’Коннелю* — и разумеется не послал, пишет разные протесты против Гизо**, против…. ну, там по-испанским делам***; не признает разных актов разных парламентов, и всё это пишет…. оно и не глупо написано, есть много сердца и благородства, много строк, знаете, à la Heine, но ведь согласитесь, к чему это? кому до него дело?
— Отчего же не употребить этих способностей в пользу дома? Всё губит его эта беспорядочность, а он бы пошёл далеко.
— Нет, никогда! не такая натура. Разве с малолетства бы вести его совсем иначе, ато вырос в деревне до шестнадцати лет. Он более человек минуты; у него идея является вдруг, а терпенья, усидчивости нет. Ему нужно слово, он блещет, поразит, ударит как молния, охватит предмет верно и метко, укажет, — а там не его дело. Я-по-крайней мере так понимаю Тарнеева, а впрочем….
[* Даниел О’Коннелл (1775-1847) — ирландский политический деятель, который в начале 1840-х гг. активно выступал за отмену унии Ирландии с Англией (e.n.)]
[** Франсуа Гизо (1787-1874) — французский политический деятель и историк, министр иностранных дел в 1840-е гг. (e.n.)]
[*** реминисценция из «Записок сумасшедшего»; возможно, однако, что это выражение, обозначающее несуразные политические амбиции, в данном случае подразумевает и конкретный интерес Тарнеева к событиям в Испании (1834-1843) (e.n.)]
Мало-по-малу разговор путников стал переходить на другие предметы; они касались их слегка, развлекаясь рассматриванием того, чтò им встречалось по дороге: то занимает их телега, нагруженная сельскими произведениями, запряжённая двумя рогатыми этрурскими волами, которые всею силой своей шеи сдерживают напор тяжести и бережно сносят её с горы, а погонщик идёт в стороне и покрикивает: Горунин при этом вспоминает древних этрусков и житницу Рима, древнюю Этрурию. — То промчится мимо них коляска с англичанами, и кучер наших путешественников оборачивается непременно к ним и говорит: «это тоже господа англичане; господа англичане — хорошие господа», на что господин Синичкин объясняет ветурину, что он имеет счастья везти не англичан, а что они русские. За господами англичанами, лёгкой рысцей, в кабриолете на маленькой лошадёнке проедет в свою винью, т.е. в свой виноградник, какой-нибудь флорентинский адвокат или судья, который улыбается встречным, как-будто говоря, что у него нет причины не любить их, и который с почтительным поклоном снимает свою соломенную шляпу перед другой, чёрной, с широкими полями шляпой, покрывающей лысую голову
Дорога идёт по горе: с обеих сторон виноградники; беленькие домики мелькают с обеих сторон, оплетённые виноградными листьями, образующими перед ними тенистые навесы: сочные грозды поспевающего винограда висят с деревянных жердей, как в прихотливо убранной зале искусной резьбы канделябры. За этими домиками, около которых или работал трудолюбивый земледелец тосканский, или играли дети, сады богатых вилл, кипарисы, лавры и каменный дуб с непроницаемой для солнца зеленью; высокие ограды, усеянные мелкими розанами или навьюченные широкими гирляндами плюща, то чёрного в тени, то зелено-золотистого на солнце. Там загородные дворцы флорентинских, некогда знаменитых, купцов-феодалов, с колоннами, галереями и террасами, уставленными этрурскими глиняными вазами, в которых растут, подымаясь полосами кверху, как пламень на жертвеннике, листья кактусов и алоэ
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата