Они хотели-было сойти с лестницы на нижнюю террасу, как вдруг раздался громкий, весёлый хохот донны Клары, которая звала к себе Марию Грацию, Тарнеева и всех.
— Ай, ай! — кричала она: — мертвецы, мертвецы! привиденье! Сюда, сюда! Аббат!
С появлением Тарнеева, аббат как-то потерял свою прежнюю весёлость; он сел в отдалении на дерновую скамью и следил с негодованием, как Мария Грация оказывает столько внимания этому чужестранцу. Горунин, симпатизируя задумчивости аббата, приблизился к нему, завёл свой любимый разговор и пустился в анализ душевных ощущений
— В наш век, говорил он: — анализ довёл нас до совершённого уничтожения возможности жить и наслаждаться: он в нас убил плоть, то есть живость чувства, которую не мог убить синтез. В-самом-деле, я следил за своим веком! я могу назвать себя сыном века…. нó что я такое? скелет! Я хорошо понимаю, что я отжил не живши; развитие ума опередило развитие чувства; я мертвец перед юношей полным жизни; я мертвец перед стариком, который видит за собою пройденную жизнь…. Я мертвец в отношении ко всему, чтò чувствует, наслаждается….
Донна Клара беспрестанно подбегала то к аббату, то к Горунину, вызывая их на разные затеи; наконец, видя безуспешность своих усилий, она остановилась сзади их скамьи и слушала их разговор. Из него она поняла только то, что Горунин называл себя мертвецом; это ей показалось ужасно смешно, и она подняла страшную тревогу
Все окружили её и Горунина с аббатом.
— Представьте себе, говорила Клара: — представьте себе, он говорит, что он уже когда-то жил, что он мертвец, что он…. из гроба вышел…. что в двенадцать часов, как пропоют петухи, из земли подымется пламя и серный дым, и он рассыплется, как песок! Каков? Да это просто ужас!
Горунин хотел-было протестовать, что он не совсем так говорил, но женщины осадили его со всех сторон.
— Я в этом не сомневалась, говорила одна.
— Я тоже, говорила другая: — но я не думала, чтобы мертвецы были такие страшные!
— Вы из ада или из чистилища? Что там делают наши знакомые?…
— Чтó мой муж?
— Чтó мой дядя, который завещал мне только фиговое дерево?
— Мой Дженнаро?
— А мой лорд Гамберстон? ха! ха! ха!…
— Да поворачивайся, рассказывай, житель мрака! Или хочешь вина? О! мы расшевелим и покойных!…
— Они становятся настоящими Менадами, заметил Синичкин: — пожалуй растерзают Горунина, как Орфея….
— Э, синьор, отвечал адвокат, махнув рукой: — ужь женщины у нас такие: либо спят как сурки, либо развозятся как черти!
Перуцци, видя, что Горунин оглушён и озадачен, предложил тост в честь крылатого божка, но его не слушали.
Тарнеев не мог снести серьёзной мины Горунина и кричал ему с сердцем:
— Да ты шути, смейся!
— Нет, Тарнеев, отвечал Горунин, тронутый его участием: — я не могу расходиться!
— Ну, напугай их по-крайней-мере как мертвец!
Горунин собирался завопить гробовым голосом, подражая мертвецам, которых видал в операх, но у одной из женщин, Каролины, мелькнула новая идея.
— Знаете ли чтò, воскликнула она: — в старину, говорят, мертвецов убирали цветами и ставили за стол, когда хотели веселиться…. Клара! дай сюда гирлянды!… Перуцци, ты антикварий: как это делается?
— Дайте мне, я увенчаю нашего задумчивого жителя могил, перебила Клара, которой стало жаль смущённого Горунина. — Зачем вы так скучны, говорила она, венчая его гирляндами: — постойте же, я возьмусь за вас! смейтесь же, будьте умный мертвец….
— Как вы добры, произнёс тронутый Горунин.
— То-то же! Слушайтесь меня, я вас развеселю, тень холодная! расшевелю вас, милый прах! уберу как живого! вы будете самая живая смерть!…
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата