В это время дверь с шумом растворилась — и, весь в пыли, с хлыстом в руках и без всяких надлежащих приготовлений, чтобы войти в общество, явился Тарнеев
— А! вы меня не ждали?… и прекрасно сделали, что не ждали. Прошу извинить меня, сказал он дамам: — я непростительно виноват перед вами…. но чтó делать! увлёкся. Чтобы поправить дело, я скакал всё время марш-маршем, и думаю, принёс вам, mes dames, в жертву бедного моего Россинанта…. Кроме шуток, я думаю, кляча не выдержала русской езды
Служитель объявил, что лошадь не дышет. Тарнеев оставил общество и, ругая слабосильную тварь, вышел посмотреть на несчастную лошадь. Видя, как бедное животное вытянуло ноги, откинуло голову и по временам судорожно вздрагивало, он потёр ей нос; обрезал подпруги, но видя, что ничто не помогает, махнул рукой
Известие о замученной лошади подействовало неприятно на всё общество: Синичкин сделал ироническую выходку против дурного обращения с животными, намекая на то, что это показывает дурное сердце и, ужь Бог знает почему, неспособность питать высокое чувство истинной привязанности к женщинам. Горунин отвёл Тарнеева, желая дать ему почувствовать всю нечеловечность его поступка, и сказал: — «как это вы, батюшка? Как это в-самом-деле вести себя совсем как прилично какому-нибудь варвару….»
Но Тарнеев не слушал; он быстро познакомился со всеми дамами и умел даже обратить в свою пользу неприятное расположение всех к нему по случаю загнанной лошади. Он налил всем шампанского и провозгласил тост за упокой души его Россинанта, говоря, что он должен почтить его память «маленькой трогательной речью»
— Ты пал, — говорил он: — о не прекраснейший и не быстрейший из коней! ты пал под ударами варвара, потомка тех варваров, которые с шумом и яростью* устремились на западную римскую империю! И твой добрый хозяин, который дал тебя, чтобы услужить неизвестному страннику, оплачет тебя и потребует за тебя денег! и не будет более посылать тебя в город за каким-нибудь добрым знакомым, который в благодарность за то строил бы куры его жене…. А Анунцията его очень недурна, и cousin её, за которым сегодня поутру посылали Россинанта, очень недурён и плут большой…. Но мне ли исчислять твои достоинства, описывать горесть твоего хозяина и радость его получить за твою шкуру втрое более, чем ты сам стоил при жизни твоей?! мне ли, говорю, описывать это, в присутствии особы (указывая на аббата), которая может быть красноречием своим изображала чуть не великими людьми тварей менее тебя достойных….
[* «Макбет», действ. V, явл. 5 (в подлиннике: full of sound and fury) (e.n.)]
Тост был выпит с громким хохотом и аплодисментами. Осушив свой бокал, Тарнеев сказал, что он хоть и шутил, а всё же ему жаль бедной скотины
За этим тостом последовали другие. Потом раздались звуки оркестра; несмотря на то, что, по распоряжению Перуцци, тотчас после обеда оркестр должен был играть разные места из опер, Тарнеев потребовал сальтареллу*. Мигом превратилась его кватрочента** в куртку; он подогнул на бок свою широкую шляпу…. как-будто по какому-то волшебному призыву, Мария Грация явилась перед ним, полная блеска, полная жизни, грациозная и в быстроте пляски, и в спокойных па. Глядя на эту ловкую пару, на этот огонь в глазах Тарнеева, как у придворного итальянского кампаньола***, адвокат, думавший посидеть спокойно после обеда, плясал сидя на месте, постукивал ногами в такт и подёргивал плечами. «Молодец, молодец!» восклицал он…. Oh, corpo di Вассо! [чёрт возьми (e.n.)] настоящий транстеверинец****, как я видал их в Джèнсала, в моем путешествии в Рим…. двенадцать лет тому назад«. Одна дама, Лоренцина, увлёкшись своим родным танцем, схватила адвоката, и он стал работать глазами, плечами и ногами как юноша. За ними, в каком-то безумном увлечении, последовали все другие; даже Горунин не мог отделаться от доны Клары. Не плясали только аббат, Синичкин и Андрей Иваныч: аббат — потому, что он аббат; Синичкина не могли уговорить потому, что явление Тарнеева произвело на него неприятное впечатление. Тарнеев — говорил он с искренним сожалением — кончит тем, что превратит истинно боккаччиевское общество в безобразную оргию Лукреции Борджиа*****; даже дамы понизились очень в его мнении, потому-что смеялись остротам Тарнеева; особенно бесил своими восклицаниями, по его мнению глупыми и неуместными, добрый адвокат, который говорил о Тарнееве, что у него голова генияльная, что сам он, Signor Gianni, несколько лет не может объяснить своих искренних чувств к Марии Грации, а он объяснился почти в любви со всеми. К довершению окончательной победы над адвокатом, Тарнеев показал ему фокус — разом завязать из платка узел в две петли, чего тот никак не мог понять. Андрей Иваныч, разумеется, не танцовал…. Он спокойно и в приятном расположении духа подошёл к краю террасы и, любуясь видами, воображал, о том, какой эффект произведёт его анекдот о мужике, который он намерен был рассказать, улучив минуту, и о том, что сегодня в первый раз в Италии удалось ему хорошо пообедать, потому что в отелях подают ужасную дрянь. «А за то, продолжал он потирая руки: — теперь и отдохнуть бы не мешало». В таком самом счастливом расположении духа, он оглянулся назад и стал рассматривать дам. Взгляд его остановился на Марии Грации, которая, ощипывая листки розы, занялась с Тарнеевым решением какого-то вопроса, вероятно о любви
[* быстрый танец, распространённый в Центральной Италии (e.n.)]
[** как объяснял Майков в рассказе «Марк Петрович Петров», кватрочентой называли «род пальто, какие носят теперь <в 1840-е гг.> художники в Италии, воскресив моду XIV столетия» (Майков А. Н. Полн. собр. соч., т. IV, с. 258) (e.n.)]
[*** партнёр в танце (e.n.)]
[**** житель римского района, заселённого простонародьем (e.n.)]
[***** Здесь иронически обыгрывается противопоставление культуры любви, запечатлённой в «Декамероне» Дж. Боккаччо (изд. в 1471); написан в 1350-1353 гг.), распутству и жестокости, которые устойчиво ассоциируются с именем герцогини Лукреции Борджиа (1478-1519), дочери папы Александра VI (Борджиа) (e.n.)]
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата