Он посадил Марию Грацию на ступеньки тёмной беседки, из мрака которой выглядывал, обставленный цветами, мраморный сатир, поймавший нимфу; аббат поклонился и исчез; Мария была взволнована. Сила негодования, которая её поддерживала в присутствии аббата, казалось, её оставила, глаза налились слезами… но Благочинный не замечал её смущения
— Видно, прелестная Мария, говорил он: — аббат боится… гуляя с вами… я понимаю егó… — Андрей Иванович пожирал глазами прелести «соблазнительной сирены». Послушайте, Мария Грация, продолжал он, вдруг оставив этот тон любезника и садясь подле неё с видом человека, говорящего дело: — я, любя вас, должен вас предупредить…. Вы может быть думаете, что эти господа, молодёжь-то эта, какие-нибудь путешествующие лорды и богачи… я знаю их — это всё голь. Я вам говорю как женщине рассудительной…. Еслиб человек с весом, с состоянием поверг бы перед вами…. всё своё состояние, своё сердце, конечно только такая, можно сказать, победа может польстить вам, и это ужь не то… чтò какой нибудь мальчишка….
— Виновата, я не вслушалась, отвечала Мария, которая едва могла опомниться от сцены с аббатом.
— Плутовка! произнёс с нежностью Благочинный, истолковывая молчание красавицы в свою пользу… «Ещё притворяется, что не понимает»…
— Вы, кажется, не очень веселитесь,— сказал Перуцци Горунину, который задумчиво сидел на балюстраде террасы и смотрел по сторонам.
— Напрасно вы так думаете, отвечал тот: — я только не шумлю, когда мне весело
Сумерки, или уже ночь, давно наступили. Около ворот виллы собралось множество народу на звуки музыки. Тарнеев велел отворить ворота, впустить зрителей в сад и открыть сельский бал. Терраса осветилась разноцветными фонарями; начались танцы. Сельские девушки, в своих коротеньких юбочках, с цветами на голове, выплясывали грациозные па своими маленькими ножками, красиво обутыми в синие, высокие шерстяные чулки и красные башмаки. Старики, оставя приличную своим летам важность, которую римляне называли этрусскою неповоротливостью, тоже пустились в-пляс наравне с юношами или сидели около маленьких столиков, попивали вино и курили из глиняных трубочек. Тарнеев — или был утомлён своими шалостями в продолжении целого дня, или пришло ему на ум какое дело — уже не принимал такого деятельного участия в бале. Он сделался молчалив и удалялся от шуму; только вдруг кидался опять в толпу с криком и гиканьем, то кружил свеженькую поселянку и, пользуясь быстротою танца, срывал с уст её поцалуй, — то танцовал с городскими дамами, импровизируя себе новый костюм, новые роли — то соррентинского рыбака, то французского маркиза, то передразнивая кого-нибудь из присутствовавших. Но после такой проделки опять скрывался. Горунин, напротив того, развеселился и, ангажируя дам, говорил с увлечением: «надобно же жить!» Синичкин один негодовал, что впустили народ, сидел на террасе и согласился только провальсировать с синьорой Каролиной. Он поддёрнул перчатки, с эффектом вышел на площадку и махнул белым платком музыкантам, чтоб они прекратили тарантеллу и заиграли Aurora Walzer*. Зато Перуцци и адвокат не отставали от общего движения, — особенно адвокат, который однако, отдыхая между танцами, всё возвращался к таинственному узлу и говорил, что «в сущности он его запамятовал…. in sostanza dunque…. lo perdei….»
[* вальс И. Штрауса отца, популярный в середине XIX в. См. в стихотворении Н. П. Огарёва «Aurora-walzer» (1843): «Напев знакомый безотвязно Весь день преследует меня…» (e.n.)]
Горунин в порыве необычной весёлости не раз отыскивал Тарнеева; стыдил его, что он не веселится. Но Тарнеев оставался безответен на его воззвания. Он был рад, что находился подле Марии Грации, казался погруженным в непривычную думу, и прежняя, лёгкая болтовня не шла ему более на-ум. Он видел, как Мария Грация сошла с террасы с аббатом, как возвратилась одна и казалась встревоженною. Руководимый несколькими намёками Марии Грации, он не сомневался, что аббат виною того, что она расстроена. Он составлял себе идею этого человека, и в этом портрете участвовали, чего он не замечал, и ненависть и ревность. Ему становилось тяжело, душно
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата