Они сели в экипаж и поехали; но долго грустный взор Горунина не мог оторваться от белой остерии, с её черепичной кровлей, с её закоптелой трубой, и от высоких трёх или четырёх кипарисов, защищавших своею тенью от солнца Тарнеева в кружке его собеседников, тесно обсевших около стола с вином и закуской. Мрачно глядел Горунин на этот дом, на эту зелень, на этих людей; и они тоже, казалось ему, смотрели ему вслед так же мрачно и с каким-то зловещим видом. К довершению же неприятности его ощущения, на дорогу перед остерией выбежал из конюшни хозяйский осел и рычал благим-матом на всю окрестность, точно имел объявить во всеуслышание миру какую-нибудь плачевную новость
Так они проехали ещё несколько миль; наконец коляска остановилась у высоких ворот вкуса рококо, украшенных по обеим сторонам головами львов, из пасти которых лилась струя холодной ключевой воды. Направо и налево от ворот тянулась выкрашенная розовой краской стена, из-за которой виднелась густая тёмная зелень сада и осеняла розовые глиняные вазы с кактусами и мраморные, почерневшие от времени бюсты, расставленные по стене. Это был въезд к вилле Антолини, которая была давно оставлена обедневшими хозяевами, и которую Перуцци, распорядитель пикника, нанял на этот день у одноглазого старика-смотрителя, носившего ещё истасканную ливрею прежних владельцев. Синичкин вошёл в ворота за Горуниным в намерении только взглянуть на сад и палаццо и потом вернуться в город
На шум подъехавшей коляски из зàмка выбежал господин, казавшийся ещё совсем молодым человеком, и только при внимательном рассмотрении его лица можно бы было прочитать в нём его тридцать пять лет. Он был разодет как на бал, завит и раздушен, с чёрными маленькими усиками, широкими бакенбардами и с огромной пунсовой с белыми разводами камелией в петлице фрака. Это был Перуцци. Откуда он был родом, сказать трудно; какую жизнь он вёл до сих пор, тоже отгадать невозможно: он казался по-крайней-мере чрезвычайно comme il faut. Он попадался везде в Италии: видали его и в Венеции, сопровождающим семейство англичан и восхищавшимся полувизантийской архитектурой святого Марка; и в Неаполе заседал он с немецкими музыкантами в café d’Europe; и в Риме осматривал Колизей; и с французскими дамами он ездил на ослах для прогулки в Дженсано: везде он встречался. Но везде итальянская молодёжь его чуждалась; зато во всех городах блестящие женщины, актрисы, или певицы, или просто оставленные мужьями молодые женщины, приветно ему улыбались, как своему человеку. Он был не чичероне [гид (e.n.)] — как можно! он довольно учился, знает хорошо археологию, составляет книгу под заглавием: «Археологическая и живописная (pittoresque) Италия для иностранцев», и говорит на французском, немецком и английском языках довольно порядочно. Он очень сожалеет, что не знает русского языка; часто спрашивает русских путешественников, как называются разные вещи по-русски, и записывает, а русские путешественницы, вообще мало читающие по-русски, выхваляют ему богатство русского языка и русской литературы и обещают ему прислать русскую грамматику на французском языке. Но никто ещё её не выслал. Сошедшись с Горуниным и Тарнеевым, он познакомил их и с Синичкиным и другими русскими, бывшими во Флоренции, и взялся устроить пикник за городом, обещая пригласить и дам
Он провёл приезжих чрез тёмную миртовую аллею в павильон, устроенный в виде греческого храмика с портиками и террасами, весь убранный зеленью, цветами и гирляндами и обставленный статуями. Тут были и Бахус и Альфиери, и Венера, и бюст Марии-Терезии*, и амур и какой-то, не помню который, Пий**
[* императрица Австрии с 1740 по 1780 гг. (e.n.)]
[** имя, которое принимали многие римские папы (e.n.)]
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата