Уже двое из участвовавших в пикнике сидели в павильоне на старинных бархатных с позолотою диванах и креслах. Одного узнать было не трудно. На нём было платье аббата: по одному его бледному, несколько женоподобному и чрезвычайно нежному лицу, впрочем носившему следы сильных страстей, потому-что глаза его сверкали как уголья, можно было видеть его аристократическое происхождение от какой-нибудь некогда знатной, но теперь упавшей фамилии, в которой однако сохранился старинный обычай определять одного из младших сыновей в духовное звание, обещая ему в будущем кардинальскую шапку. Другой был господин в длинной бекеши: волосы с проседью, чтó было заметно, несмотря на то, что они красились; физиономия почтенная
Вошедшие церемонно поклонились этим лицам, которые отвечали тем же, и продолжали на минуту прервавшийся разговор
— Так вот видите, — говорил господин в бекеши: — покуда всё это не приведётся в порядок, то есть не примутся меры, чтобы в городах не обманывали, на дорогах не грабили, да пока не засадили вашу молодёжь за дело, до тех пор, поверьте, всё у вас ничего не будет в Италии. Суетность, праздность и пустота — это истинные бичи народов и государств. И против них нужны меры строгости. Вот Наполеон умел вас держать в руках; при нём у вас и конскрипция* была, и всё…. Нет, чтó ни говорите, Наполеон был великий человек. Одна его ошибка, зачем сунулся на Россию….
— Наполеон умел пробудить в итальянцах энтузиазм, отвечал аббат: — а тогда итальянец другой человек….
[* обязательная воинская повинность, введённая в Италии при Наполеоне (e.n.)]
Горунин спросил что-то на ухо Синичкина, который отвечал ему шопотом:
— Благочинный, Андрей Иваныч….
— Благочинный! повторил Горунин с удивлением, как-будто знал прежде эту фамилию, и верно вспомнил что-нибудь неприятное, потому-что изменился в лице и посмотрел на него так, как-будто думал про себя: неужели это и есть Благочинный?
Мало-по-малу не то чтобы разговор сделался общим, но каждый говорил что-нибудь, как бы только для того, чтоб говорить. Всё как-то не вязалось. Перуцци беспрестанно выбегал отдавать приказания и посмотреть, не подъехал ли кто; все посматривали на часы, говорили о политике и о кушаньях; господин в бекеши рассказал аббату, что он был в Риме, что в Риме много замечательного в разных родах… кроме того он сообщил, что в летнее время в России едят ботвинью, научил его, как её приготовляют, присовокупив, что она «лучше вашего мороженого»… Горунин ничего не говорил, но Синичкин, увидя Андрея Иваныча, решился остаться и не ехать в город, успокоившись и повеселев оттого, что есть хоть один порядочный человек
— А дамы-то не едут, заключил протяжно Благочинный.
— Мосьё Перуцци, давайте дам, ужь мы здесь два часа, подхватил Синичкин.
— Будут, будут, отвечал Перуцци и выглянул в окно, как-будто дамы так и ждут его знака.
Небольшое молчание.
— А всё же их нет, сказал аббат, поглядывая на часы.
— А вы-то чтò? вам-то зачем дамы; ведь вы того…. должны быть, как красная девушка, шутливо заметил ему Андрей Иваныч и засмеялся.
Аббат покраснел.
— Ну, не бойтесь, продолжал Благочинный: — я не донесу!
— Видно, что аббат держит свой обет, потому-что, как вы изволите говорить, заметил Синичкин, почтительно обращаясь к Андрею Иванычу: — он краснеет как красная девушка.
Плоский каламбур произвёл эффект: Андрей Иваныч засмеялся и дружески и покровительственно пожал руку аббату
Скоро стали приезжать дамы. Сначала появились две: Signora Carolina, высокая, белокурая флорентинка, бывшая в дружбе с каким-то знаменитым итальянским поэтом и журналистом, эмигрировавшим во Францию; другая — Клара, маленького росту, несколько полная, но, несмотря на то, чрезвычайно грациозная брюнетка; чёрные глаза её ни на минуту не останавливались на одном предмете, но разом, казалось, обегали всю комнату, и каждый, на кого она взглянет, чувствовал что-то странное, чувствовал, что на него смотрят, и оборачивался, и ловил её взгляд, который уже, быстрый как молния, игривый как амур в воображении греческих поэтов, перенёсся на другого…. В одно только время можно было смотреть ей в лицо и не чувствовать электричества её глаз, — это когда она сложит на груди руки, откинется спиною на спинку кресел или софы, на которой сидит, опустит свои чёрные ресницы, погружаясь в то удивительное спокойствие, грацию и прелесть, которых знали только древние, и которые есть принадлежность только итальянок: тогда так бы и бросился к ней и стал бы страстно цаловать полуоткрытые уста, и не дал бы ей времени открыть глаз, полусомкнутых под обаянием какого-то сладкого усыпления….
e.n. — примечания Александра Львовича Осповата