Под вечер путники завернули в одно из нескольких попадавшихся им имений; не то замок, не то дворец в нём лежал в развалинах; несколько низких, видимо, наскоро сколоченных, строений-овчарен было разбросано среди невылазно-грязного, обширного двора; слышался густой овечий запах; навстречу с яростным лаем кинулись громадные лохматые собаки. Отбиваясь палками, путники добрались до дома, переделанного из остатков башни; из открытой двери выглянула чёрная курчавая голова, затем другая, потом показался плотный пожилой человек угрюмого вида
— Отогнать собак!!.. — вдруг разъярившись, свирепо крикнул он и из-за спины его вынырнули несколько рабов с перевязанными верёвочками длинными волосами и набросились на собак, хлеща их длинными бичами. Псы с визгом кинулись в стороны и замолкли.
— Мы певцы… — произнёс, снимая шляпу, Луиджи. — Не позволите ли переночевать у вас?
Управитель зажевал губами, рассматривая гостей.
— Можно… — разрешил он наконец. — Сведите под виллу их!
Двое рабов поспешили исполнить приказ и путники тронулись за ними. Отведённое им место для ночлега оказалось двумя очень большими сводчатыми подвалами, где, по всей видимости, когда-то помещалась кухня. В одном находился стол и пара длинных скамеек. В углу из крупных булыжин был устроен очаг; стены около него блестели от копоти, как каменный уголь. Рабы развели огонь, принесли несколько охапок соломы и в осветившемся подвале сделалось уютно. Путники уже стали раздеваться и устраиваться на ночь, когда на лестнице показался высокий светло-русый человек, нёсший только что освежёванного молодого барана; вошедший положил тушку на стол и ломаным языком сказал, что это дар гостям от управителя
Луиджи, уже разлёгшийся было на соломе, вскочил и вместе с принёсшим принялся пристраивать барана к треноге для жарения.
— Не немец ли ты?.. — обратился к нему Марк.
— Нет, господин! — ответил присланный. — Я из Киева… Ян быстро оглянулся.
— Ты наш, славянин?!.. — воскликнул он. Раб вскинулся, услыхав родную речь.
— Господин из нашей страны, с Днепра?!.. — радость и изумление написались на лице его.
— Почти!.. — ответил Ян. — Давно ли ты здесь, как ты попал в рабство, как тебя зовут?
— Ярославом. Жив ли наш ласковый князь, Владимир-господин?
— Жив и славен по всему миру!
— А я ничего не знаю про нашу светлую родину! Как там хорошо, господин, какое небо у нас, Днепр какой синий, сосны не в обхват! — Он завесил лицо широким рукавом своей грязной холщовой хламиды и беззвучно заплакал.
— Где же тебя схватили?
— В ладьях на Цареград мы шли… греки обманом завлекли нас, опоили зельем и продали на рынке!.. Десять лет уже, как я не видел родины!..
— О чем стрекочут эти сороки?.. — полюбопытствовал Луиджи.
Немцы пожали плечами.
— Странно — мужчина с бородой, а плачет!.. — заметил Мартин.
— А выкупиться тебе нельзя?.. — продолжал свой разговор Ян. — Сколько за тебя хотят?
Ярослав покачал головою.
— Наш господин никогда не продаст нас, рабы очень дёшевы!.. — ответил он. — Мы все осуждены умереть от лихорадки в здешних болотах!
— А если бежать?.. — вполголоса вымолвил Ян.
— На мне тавро, господин! Никто не поможет мне!.. — Он распахнул хламиду и скинул её с плеча — спина его вся была покрыта сине-багровыми полосами. — Вот мой побег! — пояснил он, показывая их и руки, потёртые, видимо, недавно снятыми кандалами почти до кости
Когда баран был готов, Ян отрезал большой кусок жаркого и дал его земляку; тот с жадностью голодной собаки проглотил его и Ян только тут рассмотрел, какой исхудалый его собеседник и как горят у него глаза