Глава XXXII
Беседа Карнаро, шедшая так вразрез с веком, произвела глубокое впечатление на Марка и Мартина. Впервые услыхали они не только о возможности сомнений в установившихся авторитетах, но даже о необходимости проверки их. Привыкшему к безусловной вере во всё написанное, Марку эта смелая речь казалась жуткой и несколько кощунственной; упорный и прямой Мартин, склонный к сомнению и проверке всего умом, а не сердцем, как Марк, ощущал радость, взыгравшую у него в душе
Толпа слушателей философа, войдя в город, рассыпалась по разным направлениям и Марк и Мартин оказались вдвоём у древней широкой и низкой баптистерии Св. Джиованни, патрона Флоренции, в которой на Пасхе, сразу в один день, крестили всех детей, родившихся в течение года
Неподалёку от входа в неё толпились несколько десятков прохожих; на свободном пространстве между ними четверо человек дрались на шпагах; два цветных и два чёрных плаща валялись на земле неподалёку от них; бой кипел горячий и не прошло и минуты, как вскрикнул и повалился один из бойцов; за ним навзничь опрокинулся другой; владельцы цветных плащей накинули их на свои плечи, вытерли шпаги и, не торопясь, стали удаляться с площади. Их никто не преследовал
Часть зрителей бросилась помогать упавшим, другие, стоя в стороне, толковали о причине ссоры и обсуждали качество ударов
Один из бойцов был убит, второй ранен в живот и по одежде его медленно текла кровь.
— Я знаю, почему я ранен!.. — слабеющим голосом проговорил он. — Вчера я поел скоромного!..
* * *
В тот же день вернулся Луиджи, исчезавший куда-то по своим делам, и в числе новостей привёз весть, что из Болоньи, с паломниками из местной знати, отправился с семьёй в Рим и рыцарь Готье — там должна была состояться свадьба Габриэль
Ян, при котором в траттории сообщили это, изменился в лице; весёлое и бодрое настроение, державшееся у него все последние дни, разом исчезло. Он посидел немного с собравшимися товарищами, затем отговорился головной болью и удалился
Луиджи сообразил, что не следовало говорить при Яне о Габриэль, и хлопнул себя по лбу.
— Осел я!.. — воскликнул он.
— Неужели, синьор?.. — серьёзно спросил при общем смехе Киджи. — Как, значит, мы в вас ошиблись!
На другой день Ян показался в мастерской на несколько минут и исчез неизвестно куда. На третий он не пришёл совершенно. Луиджи отправился на разведку и наконец разыскал его в одном из погребков мертвенно пьяным. К вечеру он протрезвился и мрачный, с измятым лицом, лежал на постели и молча слушал ругательства, которыми осыпал его неаполитанец
— Завтра я ухожу… — вдруг проговорил Ян.
— Куда?.. — изумился Луиджи.
— В Рим.
— Послушай, брат, поговорим до конца?.. — Луиджи присел на край кровати приятеля. — Ты веришь, что я желаю тебе добра?
Ян кивнул головою.
— Так поверь и тому, что всю эту твою канитель надо бросить! Ну скажи, пожалуйста, есть ли хоть капля здравого смысла в том, что ты няньчишься с какой-то любовью, да ещё к кому — к важной синьорите. Что в ней особенного? Макароны, подумаешь, какие! Выдадут её за тебя замуж? Нет, будь я трижды проклят!
— Я этого и не ищу… — проговорил Ян.
— Так чорта ли тогда тебе надобно? Девчонок и прехорошеньких кругом тысячи: тискай их, где можешь, и кончено! Живи и не куксись — в этом, брат, вся соль жизни! А уж пьянствовать, как какому-то мужику, тебе стыдно!
— Это всё верно!.. — отозвался Ян. — Только я всё-таки в Рим уйду.
— Зачем?
— Так… — Ян упёрся взглядом в стену. — Надоело здесь всё.
— А скульптура твоя?
Ян пренебрежительно махнул рукою