По случаю Татьянина дня, не скажу которого в моей жизни, желаю вспомнить самое хорошее и чувствительное: как я однажды влюбился, когда был студентом
Впрочем, ещё гимназистом я не раз был влюблён страстно и бескорыстно, а так как был религиозен, то молился:
— Господи, соедини меня узами законного брака с рабой Твоей Екатериной четвёртого параллельного класса, а если нельзя, то пожалуйста с рабой Женей того же класса!
Рабу Екатерину я почему то скоро разлюбил, а раба Женя, перейдя в пятый класс, стала расти, выше, выше, и к окончанию гимназии выросла такой огромной, что даже загнулась. И как только она доросла до меня и стала меня перерастать, — я её и разлюбил, потому что очень неудобно, когда она выше
А вот студентом, — ну, это уж стало самым главным занятием!
Хотя я был достаточно беден, — качество, которому не изменял всю жизнь, — но имел сюртук с синим воротником и золотыми орлёными пуговицами. Купил я его у старьёвщика в Китай-городе за восемь рублей; новый воротник поставил — два рубля; итого — десять
Сюртук был широковат в груди, но я подкладывал подушку-думку, на которой спал. Лицо оставалось худым, а за то грудь удивительно мощная. Ударишь по ней в пылу объяснения, — кулак проваливается и из под мышек выходит воздух. Шпагу при сюртуке мы не носили; только пшюты, да и то при мундире. Волосы на висках подвивал ручкой, которую грел на керосиновой лампе. Всё это очень необходимо, чтобы нравиться. Вероятно, сейчас другие способы, я не знаю; футбол, вероятно, лаун-тенис. Но мы тогда, четверть века назад, в эти игрушки не играли, не знали их
И вот сижу я однажды, без подушки на груди, а в простой серой тужурке, в Румянцевской библиотеке и читаю книжечку Бельтова*, а может быть Николая-она**, о котором вы, надеюсь, и понятия не имеете. Сижу, глазами читаю, мозгом сплю, а молодым телом чувствую за окнами весёлую снежную зиму на Моховой и на Знаменке
{* такой псевдоним был у Плеханова}
{** псевдоним экономиста и переводчика «Капитала» Николая Францевича Даниельсона}
И вдруг — наискось от меня, за тем же огромным столом неподалёку села… никогда не знал ни имени, ни фамилии… а только идеал красоты, вершина устремлений, украшение мира, Венера Милосская, она же и Минерва, и увидавшая Нарциса Диана, она же и Монна Лиза, одним словом — в первый раз такую увидал. Книг около себя положила столько, что совсем исчезла за ними. Только ресницы хлопают по столу, а когда глаза откроет — сметают ресницы с потолка паутину. Если бы она летала на аэроплане, ресницы подметали бы землю; но аэропланов тогда не было. И каждый глаз, как мне показалось, больше всей головы и цвета крыла ворона в аду в тёмную ночь. Евгений Чириков про таких пишет приблизительно так: «Молодая грудь девушки вздымалась, и толстая коса небрежно скатывалась с округлённого плеча». Вот такая она и была — вероятно курсистка
Конечно, я её будто бы не заметил. Особенной позы не принял, а просто, время от времени, устремлял взор вдаль — как бы обдумывая страницы Николая-она. Иногда брови сдвигал: «что, мол, такое!» — и лёгким искривлением тонких уст выражал сомнение. Потому что, хотя Николай-он и был авторитетом несомненным, но молодость имеет право на собственные суждения. Впрочем, в эти минуты, как отчасти и в предыдущие, Николай-он мог перевернуться в моих руках вниз головой; понял бы я от этого не более; и вообще важен был не смысл читаемого, а самый факт читания знаменитой книжки. Чёрные же ресницы всё равно выметали и из книжки и из головы моей всякое подобие смысла