Лев Ильич Мечников. Политическая литература Италии {XVI-XVII века}

Макиавелли, сходя в могилу среди мрачных предчувствий своего дальновидного гения, указывал своим соотечественникам на опасность, угрожавшую Италии; он видел в её разъединении бессилие перед внешними врагами, в её внутреннем антагонизме, отделявшем отупевший народ от развратного патрициата целой пропастью, её социальную немощь, и потому всеми силами старался создать такую политическую власть, которая-бы, даже ценою деспотизма, приобрела Италии внешнюю силу и внутреннюю гармонию. Он ошибался в практических результатах своей реформы, он требовал вместо бессилия насилия, но в его время ни один гениальный человек не думал иначе; в его время никто не сомневался в том, что политическая централизация есть единственная панацея силы и могущества народов. Так думал и Макиавелли… На его воззрениях воспиталось целое поколение флорентийских демократов, оставивших по себе громкие имена в истории: Микель-Анджело Буонарроти — художник, инженер, артиллерист, дипломат, и всего более итальянский патриот — представляет нам точно такую-же типическую личность гражданина, какую мы видим в Ферручио, в этом Гарибальди XVI-го века, начальнике тех немногочисленных гражданских войск, которые завела, наконец, у себя Флоренция, уступая доводам Макиавелли; в Кардучио — гонфалоньере времени падения флорентийской республики; в Кастильоне и в сотне других, более скромных вождей и деятелей партии «dei giovani» (молодых) или «Arrabbiati» (т.е. бешеных, или крайних республиканцев)

Геройские усилия этой горсти людей, сильных духом и патриотизмом, придали последним годам существования итальянской независимости грандиозный и поэтический отблеск. Но Флоренция тем неменее должна была отворить свои ворота войскам Карла V-го, осаждавшего её по просьбе папы Климента VII-го, для того, чтобы посадить незаконного папского сына, мулата, Александра Медичи на флорентийский престол. С падением Флоренции итальянский федерализм лишается последнего своего оплота. Остаются, правда, независимые республики, но Генуя добровольно отдалась Испании, чтобы удержать номинальную независимость; Болонья точно также отдалась папе; Сьена быстро стремилась к гибели и уцелела на первое время только благодаря тому, что её как-будто вовсе не замечали. Оставалась следовательно, только одна Венеция, которая и в лучшие времена, замкнутая в своей своеобразной олигархической скорлупе, чуждалась итальянских стремлений, мало принимала участия в судьбах соплеменных с нею республик и ещё меньше пользовалась чьими-бы то ни было симпатиями

Венеция и Флоренция изображали собою два противоположные полюса итальянского муниципально-федеративного развития. Краеугольным камнем экономического благоденствия Венеции была, как известно, торговля с отдалённым Востоком, требовавшая громадных капиталов. Народ, следовательно, находился здесь в экономической зависимости от крупных капиталистов или олигархов, а потому последним стоило небольшого труда упрочить за собою и политическое всемогущество. Излишне было-бы распространяться о том искусстве, с которым венециянская олигархия владела двумя вернейшими орудиями всякого деспотизма: устрашением и подкупом. Флоренция-же с самого начала своего существования эксплуатирует по преимуществу такие экономические отрасли, где личный труд имеет более значения, чем капитал; поэтому, развитие её приняло крайне-демократический характер

Во второй половине XVI-го столетия внутреннее состояние Венеции едва-ли утешительнее того, какое представляет нам в это время побеждённая и порабощённая Флоренция. Морские открытия испанцев и португальцев подрывают у самого его корня источник венециянского благоденствия. Начинающая раззоряться, денежная аристократия св. Марка становится раздражительнее и подозрительнее, иго, которое она налагает на своих беспечных и пассивных рабов, становится невыносимее и тяжелее, по мере того как оно утрачивает основы, когда-то делавшие его до известной степени необходимым и законным. Никогда ни один из Медичей во Флоренции, даже опираясь на императорские штыки, не смел-бы позволить себе и тени того, что составляло обычное явление в венециянской внутренней политике. Но Венеция, одна во всей Италии, от конца XVI-го века, не получает, прямым или косвенным путём, приказаний из Мадрида или из Рима, а это составляет весьма обольстительное преимущество в глазах народа, только-что утратившего национальную свою независимость