«Несмотря на свою вечную, кажущуюся погоню за парадоксальностью, ломбардский философ (Кардано) никогда однакож не сбивается с позитивного пути и открывает как-бы мимоходом истины, имеющие большое практическое или научное значение. Он первый установляет строгое теоретическое отличие между унитарным государством, неизбежно имеющим свой центр или столицу, от государства федеративного, неимеющего такого центра. Он предсказал, что Португалия не удержит за собою восточной Индии, а Испания своих американских владений». (Loc. cit., стр. 282-286)
Но и Кардано обозначает собою только переходную ступень. Прежде конца XVI века, начавший разлагаться макиавелизм, почти замер. Рядом с демоническими фигурами Гвичиардини, Сальвиати, Кардано и нескольких анонимов являются полу-лакейские, полу-шутовские личности Кастильони, Гримальди, Нифо, кардинала Коммендоне и т.п. Если первые из своего умственного превосходства создают для себя нечто в роде геральдической привилегии, дающей им будто-бы право с аристократическим презрением третировать грубую чернь, то последние вовсе не намерены ограничивать себя одним платоническим сознанием своего могущества: понимая сокровенную игру политических пружин, они с наивностью цинизма решаются эксплуатировать своё понимание с целью извлечения из него возможно-больших для себя материяльных выгод. Тут уже нет речи о трезвой науке государственности, о рациональном исследовании причинной связи в мире политических явлений. То, что можно было назвать политическою наукою в руках Макиавелли или Гвичиардини, обращается в хитро-сплетённое искусство обманывать власть имущих — в руках этих позднейших авторов, пишущих трактаты об искустве снискивать себе фавор разного рода властителей с такою-же систематичностью и обстоятельностью, как если-бы дело шло, например, о живописи на стекле и о сыроварении
Ещё шаг — и литературное направление, столь достославно начатое Макиавелли, становится с епископом Ботеро* и его последователями особою отраслью полицейского управления, за приличное жалованье курящею обязательный фимиам установившемуся порядку, каков-бы он ни был, и систематически позорящею авторитеты, которые могли-бы увеличить силы оппозиции
[* Джованни Ботеро (1544-1617) — философ, иезуит (епископом, однако, не был) {e.n.}]
___________
Мы далеки от намерения вести нашего читателя как-бы сквозь строй четырёхсот слишком итальянских писателей, трактовавших на свой оригинальный манер и с самых разнообразных точек зрения о высших и основных вопросах политики и государственности. Надеемся, что нам удалось хоть отчасти обрисовать своеобразную физиономию этой литературы, рождённой при своеобразных исторических условиях и представляющей весьма характерный, хоть и изолированный эпизод общей истории развития европейского мышления. Рождённая из настоятельных потребностей дня, эта литература с самого своего начала носит характер гораздо более теории искуства, чем общей и отвлечённой научной отрасли. Ещё при Макиавелли Италия приходит к сознанию того, что историческая жизнь народов подлежит своим, особым законам, которые не в силах изменить произвол ни отдельных личностей, ни народных масс. Отсюда пытливое стремление проникнуть, разгадать эти законы, стремление составить о них трезвое, реальное представление. Несовершенство тогдашних приёмов исследования, недостаток наблюдений, добытых опытом и разработанных теорий, — всё это придаёт этому стремлению случайный и эпизодический характер, лишённый строгого научного знания. Личная гениальность, какая-то патологическая напряжённость ума служит для итальянских мыслителей заменою строгого и последовательного научного метода
В половине XVI столетия, когда чужеземное завоевание кладёт, наконец, предел непомерному напряжению политической жизни Италии, число политических писателей здесь не уменьшается, напротив оно разростается почти до чудовищных размеров. Иначе и быть не могло: сильный импульс, данный ещё с XIII века итальянскому политическому мышлению, не мог прекратиться сразу. Чем меньше давала ему исхода действительность, тем более должен он был искать себе литературного применения. Мы видим целые ряды писателей, которых побуждает приняться за перо не желание повлиять на умы современников: их рукописи и до сих пор не были изданы в свет, — не помыслы о славе: они не оставили потомству даже своего имени… Имперские власти нешутя были испуганы бесцеремонным отношением итальянских публицистов к таким вопросам, которые, по мнению большинства передовых людей того времени, могли подлежать только догматическому решению. Кардинал Каза* изобличает перед Карлом V зловредный характер итальянской «Ragione di Stato» и требует против неё, как против своего рода чёрной магии, церковной анафемы и преследования светской власти. Но умы, специально посвятившие себя изучению сокровеннейших тайн политической интриги, ловко обходят препятствия, которыми думает стеснить их светская и духовная власть. Из двух направлений, принятых итальянскою публицистикою со времени падения Флоренции, несомненно последнее, макиавеллевское, несмотря на свой эпикурейский квиетизм, всего менее могло способствовать к насаждению в Италии того нравственного благочиния, которое желали-бы видеть в подчинённой стране Карл V и его пособники. Тем не менее, большая часть деятелей этого направления, — по крайней мере, тех, которых имена нам известны, — оказываются высокопоставленными особами, сановниками двора, епископами или кардиналами церкви
[* Делла Каза был архиепископом, но не кардиналом {e.n.}]
e.n. — примечания Михаила Григорьевича Талалая по изданию 2018 года