Однако платонизм медленно прививается на итальянской почве. В начале XVII-го века, т.е. слишком 25 лет спустя после Нореса, аббат Сквальдо* (1605 г.) является с новым планом перерождения Венеции, объясняя своё преклонение перед «столицею Адриатики» именно тем, что она, по его мнению, более всякого другого города в свете способна осуществить идеал, начертанный Платоном. Он полагает, что всё в ней способствует такому перерождению: начиная с её географического положения и кончая её историческими судьбами. — Но, говорит он, — для этого ей надо отделаться от вековых пороков своей властолюбивой олигархии; пусть она как можно чаще меняет состав своих советов, открывая в них широкий доступ деятелям из народа, незараженным наследственными недугами патрициата. — Платонизм Сквальдо гораздо свободнее, чем у Моруса и у Нореса и стоит на менее утопической почве. Он не заимствует целиком платоновские учреждения с их мельчайшими подробностями. Он даже прямо отрицает гармонический застой и олимпийскую неподвижность своего классического первообраза. По мнению Сквальдо, разногласие составляет один из неизбежных элементов жизни. «Оно создаёт» — говорит он — «в музыке мелодию; в государстве порядок; в сенате разностороннее обсуждение… Оно препятствует тому объединению, которое порождает гробовое молчание и делается союзником всякого угнетения». — Но за то Сквальдо более определённо, чем кто-бы то ни было из неоплатоников, ставит человека выше гражданина и гуманность выше всякой государственности
[* Винченцо Сгвальди (Vincenzo Sgualcii); в оригинале — Сгвальдо, также Сквальдо {e.n.}]
За ним, после слишком двадцати-летнего молчания, следует Цукколи, проникнутый тем-же настроением, но гораздо более своих предшественников, находящийся под влиянием «Утопии» Моруса. Согласный с Норесом и Сквальдо в необходимости радикального преобразования основных условий общественного быта Италии, он не без оснований отвергает, чтобы Венеция могла взять на себя инициативу требуемого перерождения. По его мнению, лилипутская республика Сан-Марино, которой он имеет счастье быть гражданином, гораздо способнее к такой метаморфозе. «Мы бедны, говорит он, но мы счастливы своею сельскою простотою. Мы не знаем скупости, которая отнимает цену у богатства, ни гнусной алчности, которая унижает человека перед золотым тельцом. К нам не являются чужеземцы развращать наши нравы, купцы не привозят нам придуманные для праздных забав безделушки; банкиры не раззоряют нас своими чудовищными учётами; наши ремесленники не тратят времени на производство ненужных предметов роскоши; шарлатаны не туманят наших голов, чтобы очистить наши кошельки, лекаря не отравляют нас своими медикаментами» и т.д.
Короче говоря, Цукколи идеализирует Сан-Марино, предлагая её под именем «Citta felice» (счастливого города) за образец всей Италии. Но вскоре и эта форма кажется для него стеснительною. Он издаёт в свет вымышленное путешествие своего деда, который будто-бы, разочаровавшись окончательно в судьбах своей родины, стал искать в отдалённых плаваниях утешения и забвения. Случай пригнал его корабль к неведомому острову Эвандрии, «где никто не говорит по-латыни, никто не мрёт с голоду и где рабство существует только как наказание для воров». Эвандрия в существеннейших своих чертах представляет значительно смягчённый сколок с «Утопии»
По примеру Томаса Моруса, Цукколи отрицает общность жён (которую признавал Норес) и допускает рабство; но на «Эвандрии» рабами являются только осуждённые за воровство. Форма правления на Эвандрии есть род избирательной демократической монархии. Власти избираются ежегодно; судьи не смеют прибегать к пыткам и обязаны решать каждое дело в две недели
Одновременно с Цукколи, венециянец Джиованни Бонифацио* издал свою республику «пчёл» (La republica delle api**). В этом игривом памфлете рассказывается, будто какой-то испанский капитан открыл громадный остров, населённый миролюбивыми дикарями. Он тотчас-же водрузил на острове кастильский флаг и донёс в Мадрид о своём открытии. В Мадриде тотчас-же составили комиссию, которой поручено было создать политическое устройство для вновь открытой страны. Комиссия взяла себе за образец не римское право, а быт пчелиного улья и скопировала в точности его общественное устройство. Она наделила островитян маткою-королевою, не пользующеюся никакою властью, окружила её штатом придворных евнухов и т.п. Но о быте пчёл Бонифацио знает только то, что мог заимствовать у Вергилия. Вообще-же его памфлет не имеет определённости «Утопии» Моруса или сочинений Нореса, Сквальдо и Цукколи
[* Джованни Бонифачо, иначе Бонифачио (Giovanni Bonifacio; 1547-1635); в оригинале — Бонифацио {e.n.}]
[** Её не должно смешивать с «la Rèpublique des abeilles» [Республика пчёл {e.n.}] неизвестного французского автора XVIII в.]
e.n. — примечания Михаила Григорьевича Талалая по изданию 2018 года