Лев Ильич Мечников. Политическая литература Италии {XVI-XVII века}

Кардинал Фламинио, — главное действующее лицо этого диалога, — на прекрасном латинском языке и в замечательно изысканных фразах восхваляет «первобытное состояние» человека, совершенно соответствующее той фикции, которую Руссо окрестил «Натуральным состоянием» и до которой могла дойти только болезненно-отчаянная безнадёжность этого мыслителя

«Тогда, говорит кардинал, — полное равенство царило между людьми; каждое семейство составляло независимую республику. Нравы были просты, суровы, но искренни и невинны». Власть, угнетение и честолюбие не терзали людей в это блаженное время; законы, точно также как и ссоры, ещё не были изобретены. «Надо, говорит Фламинио, — живо воскресить в своей памяти образ этих счастливых дней для того, чтобы ощутить всю горечь настоящего…» Каждый закон, по мнению этого оригинального князя римской церкви, налагает на нас новое ярмо, не улучшает нравы, а изощряет хитрость и лукавство. Каждый материяльный прогресс вызывает утончённость нравов, которая тотчас-же переходит в распутство. Если вам приятно видеть чистоту нравов, то обратитесь спиною к городам и станьте лицом к сёлам, где ещё живут люди, мало воспользовавшиеся плодами цивилизации, близкие к естественной простоте… Далее идёт нижеследующая игра в вопросы и ответы:
— Существуют-ли где-нибудь совершенные человеческие общества?
— Существуют; но только в мозгу учёных, или-же на необитаемых островах.
— Но возможно-ли, по крайней мере, их осуществление в действительности?
— Всемирное движение уносит с собою всё, и Солонов, и Драконов

Неменее уклончивые ответы даёт кардинал Фламинио и на многие другие вопросы, выражаясь более или менее полупрозрачными афоризмами и загадками

За то во многих других случаях он категоричен до резкости. Так, например, на вопрос: что такое финансовое управление Италии? — он отвечает: — «организация грабежа». Когда его спрашивают: — что останется от истории, если из неё выкинуть повествования о войнах и насилиях, мрачных переворотах и избиениях, одним словом, о всех таких событиях, в которых человек выступает зверообразным существом и злейшим врагом себе подобных, то он вовсе не отвечает, а восклицает: «О, сто крат блаженные первобытные времена! Если-бы меня должны были распять за это, я всё-таки сочту долгом сказать, что надо бежать от этого мрачного и кровожадного чудовища, которому имя — папский или светский деспотизм. Только в глуши полей можно вкушать истинное счастье, живя сообразно с природою!» и т.п.

Весь диалог, в котором собеседниками выступают сановники римской церкви, носит на себе характер особенной салонной утончённости и изысканной вежливости, нисколько несообразной с идеалом пасторальной простоты и природной безыскуственности, перед которыми автор преклоняется до готовности быть распятым за своё служение им. Должно заметить, что автор никогда не оставляет последнего слова за своим кардиналом Фламинио. Собеседники возражают против каждого его смелого положения; но возражают так мягко и несостоятельно, как-будто и в самом деле его метафизические фикции — неоспоримые аксиомы

Этот диалог, насколько нам известно, составляет единственную дань, заплаченную итальянскою публицистикою метафизическому методу политического мышления. Но читатель сам может судить теперь, в какой мере мы были правы, указывая на Вида, как на предшественника Руссо и выделяя диалог из массы сантиментально-пастушеской дребедени, наводнявшей собою в известном (значительно, впрочем, позднейшем периоде) все европейские литературы

<…>

В первые годы порабощения Италии, церковь и империя живут ещё в тесной дружбе между собою, составляя непреодолимый союз против итальянской независимости. Климент VII, только-что пережив разграбление Рима войсками конетабля Бурбонского, только-что освобождённый из плена, считает за лучшее принять руку, которую, — более покровительственно, чем дружественно, — протягивает ему Карл V. Опасность, которою грозит ему реформация и которую он не может преодолеть без помощи императора, заставляет его на время забыть только-что перенесённые им оскорбления и унижения