Лев Ильич Мечников. Политическая литература Италии {XVI-XVII века}

Давно уже было замечено, что собственно застой, неподвижность не встречаются ни в природе, ни в истории. Там, где прекращается прогрессивная, жизненная метаморфоза, — начинается процесс разложения. Закон этот оправдывает собою и итальянская политическая литература. Мы уже сказали, что агитаторское движение, открываемое Донатом Джианотти, скоро перерождается в мертвенную официальность присяжных панегиристов Венеции, очень многоречивых и очень многочисленных, но едва-ли способных заинтересовать собою современного читателя с какой-бы-то ни было стороны. Из них едва ли не один только Тассони (в начале XVII века) умел стяжать себе более или менее европейскую известность; впрочем, и он обязан ею почти исключительно своей юмористической поэме «О похищенном ведре» («La Secchia rapita»), в которой он осмеивает разрозненность и узкий муниципальный патриотизм городов, т.е. обнажает перед современными ему читателями ту гнойную язву, боль которой чувствовалась всеми, но никто не знал, как отвязаться от неё

Направление, открываемое «Благочестивыми советами» Гвичиардини, уже в силу одной своей глубины и несообразности с общепринятыми стремлениями и национальными инстинктами масс, естественно должно было пользоваться в Италии несравненно меньшею против первого популярностью. Но в Италии того времени не было недостатка в людях с умом, достаточно развитым и утончённым для того, чтобы ценить трезвость и меткую наблюдательность этого ближайшего последователя Макиавелли. Таким образом, и это скептическое направление вскоре разростается в весьма уважительную массу трактатов, очевидно нерассчитывавших на популярность, так-как многие из них и до сих пор ещё ни разу не были изданы в свет, а хранятся, в виде рукописей (очень часто анонимных), в различных частных и публичных библиотеках Италии. Перечитывая в книге Феррари перечень приверженцев этого направления, нельзя не подивиться количеству замечательно даровитых людей, которые в это время в Италии, «за невозможностью действовать, вдались в дилетантизм мышления и анализа; в какое-то эпикурейски-сладострастное созерцание явлений эгоизма и порочности… Их критика была тем смелее, что они, благоразумным своим квиетизмом, обеспечивали себя от преследований». «Raison d’Etat», стр.277)

Весьма многие из произведений этого своеобразного духа представляют громадный интерес и до настоящего времени по смелой оригинальности проповедуемых в них политических воззрений, по замечательному знанию человеческой природы и в особенности её чёрных сторон, — знанию, которым обладали их авторы. Во многих из них мы встречаем замечательно трезвую и глубокую оценку различных событий итальянской и обще-европейской истории. Но все эти драгоценные перлы рассыпаны в них там и сям среди целого моря отважных парадоксов, несвязанных между собою никаким внутренним единством метода. Самые имена авторов в большей части случаев остаются неизвестными. Всё это вместе заставляет нас воздержаться от дальнейших цитат и перечней. Однако мы должны заметить, что, как агитаторское направление в итальянской литературе недолго удерживается на той точке, на которой мы его застаём в минуту самой катастрофы, в лице Донато Джианотти, — так точно и макиавелизм недолго мог остановиться на той степени своего перерождения, которую представляет Гвичиардини. Лишённый лучшей своей стороны, он не замедлил превратиться в бессодержательное и гнилое брожение, принять крайне отталкивающие формы. Уже Гвичиардини стоит на рубеже того бесполезного, систематического мизантропизма, который ставит себе единственною целью какое-то непонятное самоуслаждение созерцанием человеческой порочности. Но Гвичиардини покажется нам доверчивым юношею, если сравнить его, например, с Кардано, то медиком, то астрологом, но всегда одним из самых смелых отрицателей, которых представляет нам какая-бы то ни было литература

«Проницательный, легко читаемый и презирающий вульгарность до того, что он предпочитает ей самые смелые парадоксы, Кардано слишком хорошо понимает корни уничтожения Италии. Презирая итальянских цезарей, окружённых льстецами и шутами, ползающими у ног мадридского двора, презирая в то-же время демократическую толпу, неумеющую отличить лекаря от колдуна и шарлатана от философа, он разоблачает сокровеннейшие тайны политики и государственности с тем отчаянным мизантропизмом, который стоит всякого гражданского мужества. С каким высокомерием он бросает к ногам народов и их властителей самые насильственные и роковые орудия владычества, оставаясь совершенно равнодушным к тому, кто вздумает ими воспользоваться. Каждое слово Кардано есть плод глубоких размышлений. Ему понятны сокровенные пружины каждого политического события кровавой эпохи реформации… Иногда он как-будто вдаётся в общие места, в преклонение пред установившеюся властью; но тут-то и остерегайтесь его, потому-что он вдруг поразит вас неожиданно-дерзким отрицательным выводом. Он не щадит ничего, потому что дышет только одною ненавистью, а ненавидит потому, что нечего любить… В другом месте вы видите его погружённым в астрологию до того, что вы готовы уже усомниться в нормальном состоянии его умственных способностей: он кончает тем, что отрицает основные догматы католицизма, ловко обходя костёр инквизиции… Вот он, повидимому, впадает в обоготворение великих людей; но от повторения избитейших афоризмов на этот счёт он переходит весьма последовательно к доказательству того, что герои во все времена были бичом своей родины»…