Когда в последний раз прикоснулся он губами к её холодеющей руке, ему казалось, что этой бедной поселянке из Винчи, смиренной обитательнице гор, обязан он всем, что есть у него. Он почтил её великолепными похоронами, как будто Катерина была не скромной служанкою анкианского кабачка, а знатною женщиной. С такою же точностью, унаследованною от отца, нотариуса, с какою, бывало, без всякой нужды, записывал цены пуговиц, серебряных галунов и розового атласа для нового наряда Андрэа Салаино, записал и счёт похоронных издержек
Через шесть лет, в 1500 году, в Милане, уже после гибели Моро, укладывая вещи перед отъездом во Флоренцию, нашёл он в одном из шкапов своих тщательно перевязанный, небольшой узелок. Это был сельский гостинец, принесённый ему из Винчи Катериною, — две рубахи грубого серого холста, тканого её собственными руками, и три пары чулок из козьего пуха, тоже самодельных. Он не надевал их, потому что привык к тонкому белью. Но теперь, вдруг увидев этот узелок, забытый среди научных книг, математических приборов и машин, почувствовал, как сердце наполнилось жалостью
Впоследствии, во время долголетних, одиноких и унылых скитаний из края в край, из города в город, никогда не забывал он брать с собою ненужный, бедный узелок с чулками и рубахами, и каждый раз, пряча его от всех, стыдливо и старательно укладывал с теми вещами, которые были ему особенно дороги
VI
Эти воспоминания проносились в душе Леонардо, когда по крутой, знакомой с детства, тропинке он всходил на Монте-Альбано
Под уступом скалы, где меньше было ветра, присел на камень отдохнуть и оглянулся: малорослые неопадающие корявые дубы с прошлогодними сухими листьями, мелкие пахучие цветы тускло-зелёного вереска, который здешние поселяне называли «скопа» — «метёлка», бледные дикие фиалки, и надо всем неуловимый свежий запах, не то полыни, не то весны, не то каких-то горных неведомых трав. Волнистые горизонты уходили, понижаясь к долине Арно. Направо возносились голые каменные горы с извилистыми тенями, змеевидными трещинами и серолиловыми пропастями. У самых ног его Анкиано белело на солнце. Глубже в долине, к заострённо-круглому холму лепилось маленькое, похожее на осиный улей, селение Винчи, с башнею крепости, такою же острою и чёрною, как два кипариса на Анкианской дороге
Ничто не изменилось: казалось, вчера ещё карабкался он по этим тропинкам; и теперь, как сорок лет назад, росла здесь обильная скопка и беловатые фиалки; сухо шелестели дубы сморщенными, тёмно-коричневыми листьями; сумрачно синело Монте-Альбано; и такое же всё кругом было простое, тихое, бедное, бледное, напоминающее север. А между тем сквозь эту тишину и бледность порою тонкая, едва уловимая прелесть благороднейшей в мире земли, некогда древней Этрурии, ныне Тосканы, вечно весенней земли Возрождения, сквозила, подобная странной и нежной улыбке в строгом, почти сурово-прекрасном лице молодой поселянки из Винчи, Леонардовой матери
Он встал и пошёл дальше круто подымавшеюся в гору тропинкою. Чем выше, тем холоднее и злее становился ветер
Опять воспоминания обступили его — теперь о первых годах юности
VII
Дела нотариуса Сэр-Пьеро да-Винчи процветали. Ловкий, весёлый и добродушный, один из тех, у которых в жизни всё идёт как по маслу, которые сами живут и другим жить не мешают, — умел он ладить со всеми. В особенности лица духовного звания благоволили к нему. Сделавшись доверенным богатого монастыря святейшей Аннунциаты и многих других богоугодных учреждений, Сэр-Пьеро округлял своё имущество, приобретал новые участки, дома, виноградники в окрестностях Винчи, не изменяя прежнего скромного образа жизни, согласно с житейскою мудростью Сэр-Антонио. Только на украшения церквей охотно жертвовал и, заботясь о чести рода, положил могильную плиту на семейную гробницу Винчи во Флорентинской Бадии