Он вернулся вниз, сел у огня, выпил воды с вином деревянной круглой чашки, — у неё был свежий запах заливы, который также напомнил ему самое далёкое детство, и оставшись один, когда Джьян-Баттисто с внучкою ушли спать, погрузился в ясные, тихие думы
II
Он думал об отце своём, нотариусе Флорентинской Коммуны, Сэр-Пьеро да-Винчи, которого видел на-днях вo Флоренции, в его собственном благоприобретённом доме на бойкой улице Джибеллино, — семидесятилетнем ещё бодром старике с красным лицом и белыми курчавыми волосами. Леонардо не встречал во всю свою жизнь человека, который бы любил жизнь такою простодушною любовью, как Сэр-Пьеро. В былые годы нотариус питал отеческую нежность к своему незаконнорождённому первенцу. Но когда подросли двое младших законных сыновей, Антонио и Джульяно, — опасаясь, как бы отец не выделил старшему часть наследства, они старались поссорить Леонардо с отцом. В последнее свидание он чувствовал себя чужим в семье. Особенное сокрушение по поводу распространявшихся в то время слухов об его безбожии, выказал брат Лоренцо, почти мальчик по летам, но уже деловитый — ученик Савонаролы, «плакса», добродетельный и скопидомный лавочный сиделец цеха флорентинских шерстников. Нередко заговаривал он с художником при отце о христианской вере, о необходимости покаяния, смиренномудрия, о еретических мнениях некоторых нынешних философов и на прощание подарил ему душеспасительную книжку собственного сочинения
Теперь, сидя у камина в старинной семейной комнате, вынул Леонардо эту книжку, исписанную мелким, старательным лавочным почерком:
«Книга Исповедальная, сочинённая мною, Лоренцо ди-Сэр-Пьеро-да-Винчи, флорентинцем, посланная Нанне, невестке моей, наиполезнейшая всем исповедаться в грехах своих желающим. Возьми книгу и читай: когда увидишь в перечне свой грех, записывай, а в чём неповинен, пропускай, оное будет для другого пользительно, ибо о таковой материи, будь уверен, даже тысячи языков всего не могли бы пересказать»
Следовал подробный, составленный юным шерстником с истинною торговою щепетильностью, перечень грехов и восемь благочестивых размышлений, «кои должен иметь в душе своей каждый христианин, приступая к таинству исповеди»
С богословскою важностью рассуждал Лоренцо, грех или не грех носить сукна и другие шерстяные товары, за которые не уплачены пошлины. «Что касается души, — решал он, — то таковое ношение чужеземных тканей никакого вреда причинить не может, ежели пошлина неправедна. А посему да не смущается совесть ваша, возлюбленные братья и сёстры мои, но будьте благонадёжны! А если кто скажет: Лоренцо, на чём ты утверждаешься, полагая так о заграничных сукнах? — я отвечу: в прошлом, 1499 году, находясь по торговым делам в городе Пизе, слышал я в церкви Сан-Микеле проповедь монаха ордена св. Доминика, некоего брата Заноби, с удивительным и почти невероятным обилием учёных доказательств, утверждавшего то самое о заграничных сукнах, что и я ныне»
В заключение, всё с тем же унылым, тягучим многословием, рассказывал он, как диавол долго удерживал его от написания душеполезной книги, между прочим, под предлогом, будто бы он, Лоренцо, не обладает потребною к сему учёностью и красноречием, и что более приличествует ему, как доброму шерстнику, заботиться о делах своей лавки, нежели о писании духовных книг. Но, победив искушения диавола и придя к заключению, что в этом деле не столь научные познания и красноречие, сколь христианское любомудрие и богомыслие потребны, — с помощью Господа и Приснодевы Марии, окончил он «книгу сию, посвящаемую невестке Нанне, так же, как всем братьям и сёстрам во Христе»
Леонардо обратил внимание на изображения четырёх добродетелей христианских, которые Лоренцо, быть-может, не без тайной мысли о брате своём, знаменитом художнике, советовал живописцам представлять со следующими аллегориями: Благоразумие — с тремя лицами, в знак того, что оно созерцает настоящее, прошлое и будущее; Справедливость — с мечом и весами; Силу — облокотившеюся на колонну; Умеренность — с циркулем в одной руке, с ножницами — в другой, «коими обрезает и предрекает она всякое излишество»