Вероккио, так же как Учелло, полагал математику общею основою искусства и науки, говорил, что геометрия, будучи частью математики, — «матери всех наук», есть в то же время «мать рисунка — отца всех искусств». Совершенное знание и совершенное наслаждение красотою было для него одно и то же. Когда встречал он редкое по уродству или прелести лицо или другую часть тела человеческого, то не отворачивался с брезгливостью, не забывался в мечтательной неге, подобно таким художникам, как Сандро Боттичелли, а изучал, делал анатомические слепки из гипса, чего никто из мастеров не делал до него. С бесконечным терпением сравнивал, мерил, испытывал, предчувствуя в законах красоты законы математической необходимости. Ещё неутомимее, чем Сандро, искал новой прелести — но не в чуде, не в сказке, не в соблазнительных сумерках, где Олимп сливается с Голгофою, как Сандро, — а в таком проникновении в тайны природы, на какое не дерзал ещё никто, ибо не чудо было для Вероккио истиной, а истина — чудом
В тот день, как Сэр-Пьеро да-Винчи привёл к нему в мастерскую своего восемнадцатилетнего сына, участь обоих была решена. Андрэа сделался не только учителем, но и учеником ученика своего, Леонардо
В картине, заказанной Вероккио монахами Валломброзы, изображавшей крещение Спасителя, Леонардо написал коленопреклонённого ангела. Всё, что Вероккио смутно предчувствовал и чего искал ощупью, как слепой, — Леонардо увидел, нашёл и воплотил в этом образе. Впоследствии рассказывали, будто бы учитель, приведённый в отчаяние тем, что мальчик превзошёл его, — отказался от живописи. На самом деле вражды между ними не было. Они дополняли друг друга: ученик обладал тою лёгкостью, которой природа не одарила Вероккио, учитель — тем сосредоточенным упорством, которого недоставало слишком разнообразному и непостоянному Леонардо. Но, завидуя и не соперничая, они часто сами не знали, кто у кого заимствует
В это время Вероккио отливал из меди Христа с Фомою для Ор-Сан-Микеле
На смену райским видениям фра Беато и сказочному бреду Боттичелли, впервые, в образе Фомы, влагающего пальцы в язвы Господа, явилось людям ещё небывалое на земле дерзновение человека перед Богом — испытующего разума перед чудом
IX
Первым произведением Леонардо был рисунок для шёлковой завесы, тканой золотом во Фландрии, подарка флорентинских граждан королю Португалии. Рисунок изображал грехопадение Адама и Евы. Коленчатый ствол одной из райских пальм изображён был с таким совершенством, что, по словам очевидца, «ум помрачался при мысли о том, как могло быть у человека столько терпения». Женоподобный лик демона-змея дышал соблазнительной прелестью, и, казалось, слышались слова его:
«Нет, не умрёте, но знает Бог, что в день, в который вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло»
И жена протягивала руку к дереву Познания, с тою улыбкою дерзновенного любопытства, с которой в изваянии Вероккио Фома Неверный влагал персты свои в язвы Распятого
Однажды Сэр-Пьеро, по поручению соседа своего, поселянина из Винчи, услугами которого пользовался для рыбной ловли и охоты, попросил Леонардо изобразить что-либо на круглом деревянном щите, так называемой «ротелле». Подобные щиты с аллегорическими картинами и надписями употреблялись для украшения домов
Художник задумал изобразить чудовище, которое внушало бы зрителю ужас, подобно голове Медузы
В комнату, куда никто не входил, кроме него, собрал он ящериц, змей, сверчков, пауков, сороконожек, ночных бабочек, скорпионов, летучих мышей и множество других безобразных животных. Выбирая, соединяя, увеличивая разные части их тел, образовал он сверхъестественное чудовище, не существующее и действительное, — постепенно вывел то, чего нет, из того, что есть, с такою же ясностью, с какою Евклид или Пифагор выводят одну теорему из другой