Мона Лучиа любила и баловала внука. Он помнил всегда одинаковое тёмно-коричневое платье бабушки, белый платок вокруг тёмного, покрытого морщинами, доброго лица её, тихие колыбельные песни и лакомый запах сельского печения — берлингоццо, с поджаренной в сметане корочкой, которое она готовила
Но с дедом они не поладили. Сначала Сэр-Антонио сам учил внука. Мальчик слушал уроки неохотно. Когда ему исполнилось семь лет, поступил он в школу при церкви св. Петрониллы, рядом с Винчи. Латинская грамота также не шла ему впрок
Нередко, выйдя поутру из дому, вместо школы, забирался он в дикий овраг, поросший тростником, ложился на спину и, закинув голову, целыми часами следил за пролетавшими станицами журавлей, с мучительною завистью. Или, не срывая, а только бережно, так, чтобы не повредить, развёртывая лепестки цветов, дивился их нежному строению, опушённым рыльцам, влажным от мёда тычинкам и пыльникам. Когда Сэр-Антонио уезжал в город по делам, маленький Нардо, пользуясь добротой бабушки, убегал на целые дни в горы и по каменным кручам, над пропастями, никому неведомыми тропинками, где лазают лишь козы, взбирался на голые вершины Монте-Альбано, откуда видны необозримые луга, рощи, нивы, болотное озеро Фучеккио, Пистойя, Прато, Флоренция, снежные Апуанские Альпы и, в ясную погоду, узкая туманно-голубая полоса Средиземного моря. Возвращался домой исцарапанный, пыльный, загорелый, но такой весёлый, что мона Лучиа не имела духу браниться и жаловаться дедушке
Мальчик жил одиноко. С ласковым дядей Франческо и отцом, дарившим ему городские лакомства, — оба проводили большую часть года во Флоренции, — виделся редко, со школьными товарищами не сходился вовсе. Их игры были ему чужды. Когда обрывали они крылья бабочке, любуясь, как она ползает, — болезненно морщился, бледнел и уходил. Увидев раз, как на скотном дворе старая ключница резала к празднику откормленного молочного поросёнка, который бился и пронзительно визжал, — долго и упорно, не объясняя причины, отказывался от мяса, к негодованию Сэра-Антонио
Однажды школьники, под предводительством некоего Россо, смелого, умного и злого шалуна, поймали крота и, насладившись его мучениями, полуживого, привязали за лапку, чтобы отдать на растерзание овчаркам. Леонардо бросился в толпу детей, повалил трёх мальчиков, — он был силён и ловок, — пользуясь остолбенением школьников, которые не ожидали такой выходки от всегда тихого Нардо, схватил крота и во весь дух помчался в поле. Опомнившись, товарищи устремились за ним, с криком, смехом, свистом и бранью, швыряя каменьями. Долговязый Россо, — он был лет на пять старше Нардо, — вцепился ему в волосы, и началась драка. Если бы не подоспел дедушкин садовник Джиан-Баттисто, они избили бы его жестоко. Но мальчик достиг своей цели. Во время свалки крот убежал и спасся. В пылу борьбы, защищаясь от нападавшего Россо, Леонардо подбил ему глаз. Отец шалуна, повар жившего на соседней вилле вельможи, пожаловался дедушке. Сэр-Антонио так рассердился, что хотел высечь внука. Заступничество бабушки отклонило казнь. Нардо был только заперт на несколько дней в чулан под лестницей
Впоследствии, вспоминая об этой несправедливости, первой в бесконечном ряду других, которые суждено ему было испытать, он спрашивал себя в дневнике своём:
«Если уже в детстве тебя сажали в тюрьму, когда ты поступал как следует, — что же сделают с тобой теперь, взрослым?»
Сидя в тёмном чулане, мальчик смотрел, как паук в сердце паутины, отливавшей радугою в луче солнца, высасывал муху. Жертва билась в лапах его, с тонким, постепенно замиравшим жужжанием. Нардо мог бы спасти её, как спас крота. Но смутное, непобедимое чувство остановило его: не мешая пауку пожирать добычу, наблюдал он алчность чудовищного насекомого, с таким же бесстрастным и невинным любопытством, как тайны нежного строения цветов
IV
Неподалёку от Винчи строилась большая вилла для синьора Пандольфо Ручеллаи флорентинским зодчим Биаджио да-Равенна, учеником великого Альберти. Леонардо, часто бывая на месте постройки, смотрел, как рабочие выводят стены, ровняют кладку камней угломером, подымают их машинами. Однажды Сэр-Биаджио, заговорив с мальчиком, был удивлён его ясным умом. Сначала мимоходом, полушутя, потом мало-по-малу увлёкшись, стал он учить его первым основам арифметики, алгебры, геометрии, механики. Невероятной, почти чудесной казалась учителю лёгкость, с которой ученик схватывал всё на-лету, как будто вспоминая то, что и прежде знал сам без него