Никто не откликнулся. В тишине слышалось журчание потока Молине-ди-Гатте, на дне оврага. Наверху, в селении, разбуженные стуком собаки залаяли. Им ответил на дворе хриплым, надтреснутым лаем, должно-быть, очень дряхлый пёс
Наконец вышел с фонарём седой сгорбленный старик. Он был туг на ухо и долго не мог понять, кто такой Леонардо. Но когда узнал его, то заплакал от радости, едва не выронил фонарь, кинулся целовать руки господина, которого лет сорок или более назад носил на собственных руках, — и всё повторял сквозь слёзы: «О, синьор, синьор, мой Леонардо!» Дворовый пёс лениво, видимо только из угождения старому хозяину, вилял опущенным хвостом. Джиан-Баттисто, — так звали старика-садовника, — сообщил, что Сэр-Франческо уехал в свой виноградник у Мадонны дель-Эрта, оттуда хотел быть в Марчильяну, где знакомый монах лечил его от боли в пояснице златотысячной настойкой, и что вернётся он дня через два. Леонардо решил подождать, тем более, что на следующий день утром должны были приехать из Флоренции Зороастро и Джиованни Бельтраффио
Старик повёл его в дом, где в это время никого не было, — дети Франческо жили в Флоренции, — засуетился, позвал хорошенькую белокурую шестнадцатилетнюю внучку и начал заказывать ужин. Но Леонардо попросил только винчианского вина, хлеба и родниковой воды, которой славилось имение дяди. Сэр-Франческо, несмотря на достаток, жил так же, как отец его, дед и прадед, с простотою, которая могла бы казаться бедностью человеку, привыкшему к удобствам больших городов
Художник вступил в столь ему знакомую нижнюю комнату, в одно и то же время приёмную и кухню, с немногими неуклюжими стульями, скамьями и сундуками из потемневшего, зеркально-гладкого от старости, точёного дерева, с поставцом для тяжёлой оловянной посуды, с продольными закоптелыми балками потолка, с подвешенными к ним пучками сушёных лекарственных трав, с голыми белыми стенами, огромным закоптелым очагом и кирпичным полом. Единственною новизною были толстые, мутно-зелёные, с ячейкообразными круглыми гранями, стёкла в окнах. Леонардо помнил, что в детские годы его окна были затянуты, как и во всех домах тосканских поселян, навощённым холстом, так что в комнатах и днём был сумрак. А в верхних покоях, служивших спальнями, закрывались они лишь деревянными ставнями, и нередко по утрам в зимнюю стужу, которая в этих местах бывает суровою, вода в рукомойниках замерзала
Садовник развёл огонь из душистого горного вереска и можжевельника — джинепри, зажёг маленькую, висевшую внутри камина на медной цепочке глиняную лампаду с длинным узким горлом и ручкою, подобною тем, какие находятся в древних этрусских гробницах. Её изящный, нежный облик, в простой, бедной комнате, казался ещё прелестнее. Здесь, в полудиком уголке Тосканы, в крови, в языке, в домашней утвари, в обычаях народа, сохранялись отпечатки незапамятной древности — следы Этрусского племени
Пока молодая девушка хлопотала, ставя на стол круглый пресный хлеб, плоский, похожий на лепёшку, блюдо с латуковым салатом в уксусе, кувшин с вином и сушёные фиги, Леонардо взошёл по скрипучей лестнице в верхние покои. И здесь было всё по-старому. Посредине просторной, низкой горницы — та же громадная четырёхугольная кровать, где могло поместиться целое семейство, и где добрая бабушка, мона Лучиа, жена Антонио да-Винчи, некогда спала вместе с маленьким Леонардо. Теперь семейное свято хранимое ложе досталось по наследству дяде Франческо. Так же у изголовья на стене висело распятие, образок Мадонны, раковина для святой воды, пучок серой сухой травы, называвшейся «туманом» — «неббиа», и ветхий листик с латинскою молитвою