В. Микулич. Во Флоренции

26 мая (8 июня). Вчера вечером я приехала во Флоренцию. Дорогой у меня страшно разболелась голова. Я смотрела в окно вагона на песчаные русла высохших рек, на жаждущую влаги зелень, на крутые горные отроги, и мне казалось, что всё это томится и страдает, как и я. И чем выше и живописнее становились тёмные горы, тем сильнее болела моя несчастная голова. Мне хотелось кричать и плакать от нестерпимого дребезжанья и стука поезда и от адского грохота, с которым мы въезжали в туннели; а их было так много!.. От Marzabotto до Pracchia я насчитывала их до двадцати двух. Какая мука! Я была уверена, что не доживу до Флоренции

Однако, дожила и благополучно поехала с вокзала по тихим уснувшим улицам с закрытыми магазинами и ставнями

Вот и Арно, и мост с белеющими в темноте статуями. Ещё три-четыре минуты, и я звоню в подъезде, спрашивая о пансионе. «Sopra, sopra» [выше (e.n.)], — говорят мне, указывая на верх. Поднимаюсь в третий этаж; мне показывают комнату, предлагают ужин, от которого я отказываюсь, и — о счастье! — я лежу наконец в чистой постели. Я кладу на холодную наволочку мою бедную больную голову и засыпаю, как убитая

Беспробудно сплю до утра. Встаю здоровой и спешу открыть окно и ставню. Вижу площадь и церковь San Spirito. Золотой крест ярко горит в голубом небе; по тёмно-красной черепичной крыше мирно гуляют голуби. Один из них, слетев с крыши, взлетает на мой подоконник и заглядывает ко мне в комнату

За стеной слышу плеск воды, тяжёлые мужские шаги и мужской голос. Слов не слышно, но интонация ворчливая и упрекающая. Женский голос от времени до времени произносит: «Oui, mon ami!.. Non, mon ami!» [да, мой друг… нет, мой друг (e.n.)] И опять следует воркотня. Французы или Русские?

Одевшись, иду коридорчиком в просторную общую столовую. Там за длинным столом сидят уже несколько мужчин, оживлённо беседующих по-немецки, и благообразная, голубоглазая, румяная старушка с белыми, как серебро, волосами. Сажусь подле неё, лакей Эмилио наливает и подаёт мне кофе. Входит ещё Немец с супругой. Оба толсты, оба красны, оба в сером. Они садятся рядом со мной и с достоинством и многозначительно говорят о хлебе, масле и сыре. Входит высокий худощавый старик с молодой девушкой. У отца большой крючковатый нос, придающий ему сходство с хищной птицей, подкрашенные подвитые усы и выдающийся, гладко выбритый подбородок. Дочь очаровательна. Оба очень хорошо одеты и с манерами высшего круга. Старик тихо спрашивает о чеm-mо красавицу.
— Non, mon ami! — отвечает она

Очевидно, это мои соседи по комнате. Так она не дочь? Смотрю им на руки. У обоих по обручальному кольцу. Но мне некогда предаваться наблюдениям. Я спешу в мастерскую

Там я знакомлюсь с директором, узнаю условия, выбираю место и договариваюсь с мраморщиком или «мармористой». Покончив с делами, еду смотреть город. Начиная с площади Santa Maria del Fiore, где осматриваю собор с куполом Брунелески, старую восьмиугольную баптистерию Сан-Джиованни, её бронзовые двери с изваяниями Гиберти и пятиэтажную, лёгкую, почти ажурную колокольню Джиотто с витыми колонками и скульптурными украшениями. Интересной скульптуры столько, что глаза разбегаются. Обхожу площадь кругом; в окне книжного магазина вижу хороший большой портрет Данте. Первое знакомое лицо во Флоренции. Я рада, что он приветствует меня в своём городе. Флоренция сразу становится мне более близкой. На открытках, выставленных в изобилии, вижу и светлую Беатриче, — то одну, то вместе с обессмертившим её поэтом. Иду пешком к площади Синьории. Издали узнаю знакомый по картинам Palazzo Vecchio с его высокой башней, плоской крышей и зубчатым карнизом, статую Савонароллы и Лоджию деи-Ланци. Снова разбегаются глаза при виде львов, Сабинянок, Персея Бенвенуто Челлини, Геркулеса, Юдифи и др. И всё это почти на улице!.. Каждая улица Флоренции — целый мир искусства. Поворачиваю в Портико Уффици, где, как кипарисы, выстроились мраморные статуи выдающихся сынов Италии, захожу на почту, забираю письма и через Ponte Vecchio возвращаюсь в пансион, где уже отзавтракали. Мне подают отдельно, и, наскоро подкрепившись, ухожу в Bargello, где и провожу всё время до обеда. Какие образцы! Сколько вкуса и изящества в самом устройстве музея! Все витиеватые и восторженные восхваления Флоренции, которые я встречала в книгах, кажутся мне слабыми и бледными, когда я выхожу из очаровавшего меня музея с искренним сожалением о том, что нельзя в нём оставаться безвыходно!