В. Микулич. Во Флоренции

Я приуныла. Я вспомнила то, что я написала, и умирила от стыда за все написанные глупости. Меня вызывают, выхожу, ожидая, что сейчас он начнёт надо мной смеяться, и слышу: «Вы написали блестящее сочинение!» Не верю ушам, а он начинает хвалить меня, и хвалить так, что я прихожу домой красная, в лихорадке и со звоном в ушах. Конечно, скоро я всё это забыла! Кончаю курс. Мать в чахотке. Сёстрам надо учиться, есть и одеваться. Денег нет. Даю грошовые уроки и не знаю, где ещё добыть денег. Тогда мне приходит в голову попытаться написать рассказ. Что я знаю? О чём могу писать? Только о нашей семейной драме. И я излагаю её просто и правдиво, не прибавляя от себя ни слова. Пишу потихоньку от матери и сестёр. Пишу или ночью, или рано-рано утром, пока все спят. Стыдно, страшно, но отсылаю рукопись в редакцию. Рассказ печатают, я приобретаю деньги и знакомства и, поощрённая успехом, до самой смерти матери пишу рассказ за рассказом. Теперь я могла бы уже не писать. Сёстры замужем и обеспечены. Отец и мать умерли. Но теперь мне уже трудно отстать от этого наркоза. К тому же муж сочувственно относится к моей литературной деятельности…

Доехав до Чертозы, мы вышли из экипажей и пошли пешком в гору. Сейчас же за нами побежали черномазые ребятишки в лохмотьях, назойливо прося милостыни. Протянули руки и сидящие на дороге безногий калека на деревяшке и страшный чёрный горбун. Католические и православные нищие, вижу, мало разнятся: те же старушонки, калеки и слепенькие, чающие не исцеления, а серебра и меди

Поднявшись к монастырю, мы сели от дохнуть на парапете, любуясь живописной долиной Эмы. Было душно, По небу ходили грозовые облака; на горизонте зловеще синела сплошная, наползающая на нас темнота

Вслед за нами поднялись в гору ещё два католических патера и дама с мальчиком и двоими штатскими. Один из священников постучал или позвонил в ворота. Из монастыря вышел высокий седой монах в белом одеянии, с непокрытой головой. Он повёл нас к церкви и стал показывать картины, статуи и гробницы. Мы были на внутреннем дворе и смотрели колодезь, сделанный по рисунку Микеланджело, когда разразилась страшная гроза. М-me Ньюгольт побледнела, растерялась и бросилась бежать. Оказалось, что она страшно боится грозы. Мы вошли все вместе с разрешения монаха в церковь, где за пёстрыми цветными стёклами не видно было мрачное грозовое небо. Но молнии, конечно, ярко блестели и здесь, и слышно было, как с гулом и треском грохотали над церковью грозные громовые раскаты. М-me Берар с тревогой поглядывала на эмалевые часики с брильянтами

— Мы опоздаем, — говорила она, — муж просил меня быть дома к пяти часам. Надо было ехать раньше. Да я и теперь готова ехать. Я не боюсь грозы.
— Перестаньте, — говорила англичанка, — куда вы поедете? Слышите, какой ливень хлынул. Опоздаем так опоздаем. Велика беда! Я беру это на себя. Поверьте, что гроза страшнее вашего мужа

Товия казался бледным и удручённым. Он задумчиво смотрел на пёстрые стёкла, затем, сказав, что хочет посмотреть на грозу в горах, вышел из церкви на паперть

Мне и m-me Берар тоже хотелось посмотреть на грозу, но m-me Ньюгольт возмутилась:
— Как! Вы бросите меня здесь одну с этими молниями. когда я умираю от страха!
— Нет, нет, — успокоила её добрая француженка, сочувственно глядя на неё своими глазами лани, — нет, мы останемся с вами. Мы можем выходить поочереди, чтобы посмотреть на молнии. Идите сначала вы, а потом, когда вы вернётесь, и я посмотрю.
— Нет, уж лучше идите вы сначала. Я много раз видала грозу в горах!..