В. Микулич. Во Флоренции

Сейчас же после завтрака я поспешила в мастерскую, чтобы наверстать пропущенные утренние часы. И с каким рвением и в каком хорошем настроении работала я, вспоминая этот оркестр! Только во Флоренции получаешь такие уроки

Проработав на совесть, я поехала домой. Трамвай Довозит меня только до Санта-Мария-дель-Фиоре; дальше я иду пешком. Взглянув на собор, я подумала: как это я до сих пор ещё не поднялась на Campanile? Я поспешила осуществить это желание и охотно посидела бы наверху подольше, если бы неотвязный гид не выжил меня оттуда своими непрошеными сообщениями. Спускаясь, я была немало удивлена, увидав m-me Берар и Товию, поднимавшихся мне навстречу. Он поддерживал её и, близко наклонясь к ней, серьёзно говорил что-то, не сводя с неё глаз. А она смотрела себе под ноги, опустив голову. Оба были так поглощены своим разговором, что не узнали или не заметили меня. Я по решилась их останавливать и прошла мимо. Мне стало не то грустно, не то обидно. Я вспомнила, что за завтраком Ньюгольты предлагали Берарам идти с ними в palazzo Ricardi. А m-me Берар сказала: «К сожалению, мы сегодня не свободны. Мужу надо писать деловые письма, а мне назначена примерка у портнихи». О, француженки! Положим, ничего дурного нет в том, что она поднимается на колокольню со своим знакомым…

За обедом я нарочно громко сказала m-me Ньюгольт:
— А я сегодня поднималась на Campanile.
Товия и Роза переглянулись, но молчали
Я стала подробнее рассказывать мои впечатления.
Оба молчали, как рыбы

11 (24) июня. Сегодня здесь большой праздник. Утром и соборе торжественная messa pontificale, днём — народное гулянье, tombola и другие увеселения, вечером — фейерверк и иллюминация. Вчера, поднимаясь на колокольню, я видела приготовления к иллюминации купола. В собор мы пошли все врозь и сидели не вместе. Издали я мельком видела m-me Беpap в восхитительном туалете и шляпке Virot. Я сидела у прохода

Архиепископ в длинной красной мантии прошёл близёхонько от меня. Его посадили на престол с пышным балдахином и стали облачать в золочёные священные одежды. Началась служба, в которой принимало участие множество духовенства. Торжественно и внушительно заиграл орган. Это было хорошо, но, видно, этого было недостаточно для праздника. В церкви грянул ещё грандиозный оркестр, запиликали скрипки, заныли виолончели, загудели контрабасы и фаготы, засвистали флейты, загремели трубы и литавры. Невероятные фортиссимо, шум и гвалт. К шумному оркестру присоединился хор мужских и детских голосов. Всё это было очень торжественно и парадно, но мне было дико это неистовство скрипок в храме, где душа невольно ждала чистоты и простоты, присущих христианству. Что сказали бы наши монахи с Валаама, если бы они услышали эту оргию страстных, почти вакхических напевов, этот грешный музыкальный фейерверк? Избави нас от лукавого!..

А бледный епископ сидел недвижно, как изваяние, под своим роскошным балдахином, изредка шевелил бледными губами, и всё время с него то снимали его золотую тиару, то снова надевали её ему на голову

За завтраком мы обменялись впечатлениями. Берарам месса понравилась, и m-me Берар говорила:
— Ah, c’était si beau!.. [ах, это было так красиво (e.n.)]
Ньюгольт находил богослужение слишком театральным.
— Это опера. Оперные мотивы! Нет, после вчерашнего оркестра всё это слишком грубо

День мы провели врозь, а за обедом стали сговариваться идти вместе на площадку Микеланджело, чтобы оттуда смотреть на фейерверк и иллюминацию. Ньюгольт заявил, что он терпеть не может бенгальских огней и фейерверков. Пошлое безвкусие! Он любит Флоренцию, и ему так же больно видеть её иллюминованной, как больно было бы видеть свою жену с кольцами в носу и в ушах