В. Микулич. Во Флоренции

Она напомнила мне слова Паскаля: «l’homme n’est ni ange, ni bete. Qui veut faire l’ange, fait le bête…» [человек не ангел и не животное. Чем больше он стремится уподобиться ангелу, тем больше превращается в животное (e.n.)] — Мы поговорили ещё о Товите, о Саре, о Товии. В заключение она сказала, что ей страшно нравятся обстановка моей мастерской и мой передник и что она жалеет о том, что она не скульптор… Не начать ли ей учиться?

7 (20) июня. Утро работала в городе. К завтраку вернулась домой из-за столяра, которому сказала зайти в пансион. Я заказывала ему доски, когда к нам подошла m-me Ньюгольт в своей большой шляпе с перьями и сказала:
— Поедемте в Чертозу. У мужа денежное дело, и m-r Берар был так любезен, что вызвался пойти с ним в банк и всё ему устроить. А мы с m-me Берар хотим в их отсутствие съездить в Чертозу, куда ей иначе не попасть. Берар ненавидит монастыри и монахов

Мы поехали на двух извозчиках. M-me Берар с Товией, m-me Ньюгольт со мной. Дорогой она сказала:
— Расскажите мне, как вы начали учиться скульптуре?
— В детстве, когда брат и я шалили, в наказание нас сажали за стол и давали нам глины для лепки. У меня всегда всё выходило гораздо лучше, чем у брата. И за столом из хлеба я легко лепила всё, что хотела. Когда мои фигурки показали знакомому скульптору, он сказал, что у меня талант и что меня надо учить. Попробовали и нашли способной. Но, когда меня отдали в пансион, я там обленилась и заявила родителям, что не могу терять на лепку время, которого мне и так не хватает на приготовление уроков. Я всегда была слабого здоровья, и меня освободили от занятий скульптурой. Потом как-то классная дама, которую я очень любила, рассердилась на меня за какую-то шалость, и, когда я подошла, чтобы поцеловать её, она отстранила меня и сухо сказала, что не хочет целовать такую неxopoшую девочку. Я обиделась, расплакалась и убежала в спальню, чтобы выплакать там своё горе. Чтоб достать себе чистый носовой платок, я раскрыла свой шкапчик и увидала в нём остатки глины. Я принялась яростно лепить маску огорчившей меня классной дамы. Слёзы мои высохли; к вечеру маска была готова, и в присутствии всех подруг я торжественно поцеловала её. Классная дама, которой рассказали о моей выходке, пожелала видеть своё изображение, подивилась моему мастерству и переговорила с моими родителями. Меня снова заставили учиться. Но тут я уж и сама стала заниматься сознательно и всей душой полюбила искусство. А вы расскажите: как им начали писать?
— Я в детстве не проявляла никаких талантов, росла дура дурой, только много читала и хорошо учились, Мы принадлежали к так называемому хорошему обществу и жили кик богатые люди. Но когда мне было тринадцать лет, отец мой бросил мою мать с тремя девочками ради другой женщины. Мать стала хворать и таять. И материально мы очень нуждались. Жизнь совсем изменилась. Я ходила в школу и готовила младших сестёр. В старшем классе учитель задал нам к экзамену годовое сочинение, которое я так-сяк написала. Прихожу на экзамен. Вижу, учитель зол и мрачен. Кто-то спросил о сочинениях. Он с раздражением сказал, что никогда ещё у него не было такого ленивого класса. Только два сочинения хороши. Все остальные ниже посредственности…