Не следует, конечно, полагать, что предисловие писалось под чью-то прямую диктовку. Ознакомление с черновиками Боччеллы, хранящимися в Государственном архиве в городе Лукка, привело нас к выводу, что ему приходилось полагаться и на память, и она его иногда подводила. Похоже также, что порой он проецировал на факты биографии русского поэта перипетии своей судьбы и собственные мысли. Наиболее явственно это просматривается в его пространном рассуждении на тему «религиозных и социальных сомнений». Приведу лишь несколько характерных в этом отношении фраз. Сравнивая Пушкина с Байроном, Боччелла считал, что такие «сомнения», нашедшие отражение в их творчестве, «были скорее болезнью воображения, нежели духа и сердца <…> Думаем, что подлинного скептицизма было в действительности мало у этих двух великих людей. Высокая поэзия не может, что бы ни говорили на этот счет, быть отделена от веры <…> В смирении веры заключено такое величие, что она неизбежно должна овладевать возвышенными душами». Далее мы увидим, что подобные суждения объясняются политическими и религиозными взглядами самого Боччеллы
Выдвигалось предположение, что Боччелла мог быть лично знаком с Пушкиным.* Исходило оно из того, что в библиотеке поэта сохранился экземпляр итальянского издания «Чернеца» с надписью на обложке: «á M-r Pouschkin» — «Г-ну Пушкину». Книга не содержит пометок, но разрезана**. Таким образом, Пушкин, хотя бы по имени, должен был знать своего будущего переводчика. Но, быть может, они действительно встречались?
[* См.: Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л., 1975, с. 41]
[** См.: Модзалевский Б.Л. Библиотека А. С. Пушкина. Библиографическое описание. СПб., 1910, с. 263]
О Боччелле у нас практически ничего не знали. Оставались неизвестными не только его собственные поэтические произведения, но и элементарные биографические данные. Знаток жизни и творчества Пушкина П.Е. Щеголев, цитируя «Записки графа Михаила Дмитриевича Бутурлина», дойдя до имени Боччеллы (кстати, это, насколько нам известно, было единственным в нашей литературе упоминанием о нём вне связи с его переводами из русской поэзии), делает сноску и задаётся вопросом: «Не этот ли маркиз Bocella перевёл на итальянский язык поэмы Пушкина?» При этом он констатировал: «Несмотря на то, что Геннади именует Бочелла известным писателем, в наиболее распространённых книгах по истории итальянской литературы он совершенно не упоминается даже по имени». Не восполнила этого пробела и Ласорса, ограничившаяся следующим замечанием: «Сам поэт, увлекающаяся личность, романтик, восторженный автор популярного тогда перевода поэмы „Чернец“, <Боччелла> не был „известным итальянским писателем“, как определяет его Геннади. Однако он был хорошим переводчиком и пользовался в своё время искренними симпатиями читающей публики»*
[** Ласорса Клаудиа. Указ. соч., с. 99]
Так кто же был этот Чезаре Боччелла? В какой исторической обстановке он жил и работал? С кем из русских общался в Италии? Когда и при каких обстоятельствах посетил Россию и в этом случае встречался ли с Пушкиным?
Приблизительно таков был круг вопросов, которые задал мне при встрече академик М.П. Алексеев, прочитавший в газете мою заметку и просивший написать о Боччелле статью для «Временника» возглавлявшейся им Пушкинской комиссии. Напрасно уверял я его в том, что не располагаю необходимым для академического издания материалом. «А вы поищите его в Италии, — повторял мягко, но настойчиво Михаил Павлович. — Ведь у нас в Ленинграде нет такой возможности»