Запись Лебедева относится к 1849 году, то есть сделана восемь лет спустя после выхода пизанского издания поэм Пушкина, но она даёт известное представление о взглядах и симпатиях Шереметевой. Во всяком случае, не за курение папирос или дурное воспитание детей в 1843 году она была удостоена почётного звания профессора-академика первого класса флорентийской Академии изящных искусств, запись о чём я нашёл в регистре Академии, хранящемся в Государственном архиве Тосканы во Флоренции*
[* Archivio di Stato della Toscana. Ruolo degli Accademici Proffessori della 1-me Classe]
Умерла Елизавета Шереметева в Италии и похоронена на римском некатолическом кладбище «Тестаччо». На памятнике высечены даты её жизни: «7 июля 1812 — 1 февраля 1891» (по старому стилю)*
[* Cimitero Acattolico per gli Stranieri al «Testaccio», zona «a», fila 3, № 28. О захоронениях некоторых из друзей и знакомых Пушкина в Италии см.: Прожогин Николай. «Бродя в краю чужом» // Под миртами Италии прекрасной. М., 1988. С. 3-24]
Служба в министерстве иностранных дел не была для Боччеллы слишком обременительной. Столица маленького государства не имела даже постоянного дипломатического корпуса. Иностранные дипломаты лишь наведывались в Лукку, приезжая из Флоренции или Рима. Бывал там, как уже говорилось, и Горчаков. Луккские хроники зафиксировали связанный с ним дипломатический инцидент
По случаю местного праздника, на который съехались иностранные дипломаты, устраивались конные скачки. Карл-Людовик был большим их любителем. Едва герцог поднялся на трибуну, на которой размещались и дипломаты, как к нему подошёл французский посланник и стал высказывать претензии по поводу приглашения Горчакова на ужин во дворец. Он расценил это как одностороннюю привилегию, оказанную русскому дипломату, и, следовательно, проявление невнимания к представляемой им самим державе. Герцог ответил, что Горчаков уезжает и не сможет на следующий день присутствовать на официальном ужине для дипломатического корпуса, а поскольку он хотел засвидетельствовать почтение герцогине, его в частном порядке пригласили сегодня. Французский посланник таким объяснением не удовлетворился, и тогда герцог сухо заметил, что «в конце концов в своём доме каждый поступает, как хочет»
В хронике всё это записано с явным удовлетворением за проявленную герцогом твёрдость. Сомнительно, однако, чтобы он мог ответить в том же тоне представителю Австрии. В угоду Вене ему пришлось пожертвовать кое-кем из своих бывших друзей. Падало и влияние Боччеллы при дворе. Когда его жена, пользуясь своим положением фаворитки герцога, напомнила Карлу-Людовику об обещании сделать мужа министром иностранных дел, тот отказал ей, хотя и облёк это в оригинальную форму, заявив, что «маркиз Боччелла проводит свой день в молитвах и богоугодных заботах и у него не было бы времени заниматься делами. К тому же маркиз Боччелла всегда окружён священнослужителями, и в Лукке стали бы говорить, что в ней царят и правят церковники»*
[* Sforza Giovanni. Ricordi e biografie lucchesi, p. 489-490]
Боччелла действительно всё больше погружался не только в литературные труды, но и в теологические исследования. Подозрения австрийцев на его счёт оказались чрезмерными. Теперь он уже был ревностным католиком. Соответственно менялись и его политические взгляды. Похоже, высокая оценка пушкинской оды «Свобода» — последний отзвук его былого либерализма. В конфиденциальном письме, датированном 9 ноября 1841 года, пьемонтский дипломат маркиз Джанбаттиста Каррега ди Дженова сообщал из Лукки: «Маркиз Чезаре Боччелла, слывший здесь в 1830 году за преданного либеральным взглядам, уже давно пересмотрел свои ошибки, и нынешнее его поведение весьма похвально и весьма примерно во всех отношениях»*
[* Там же]