Интересно и то, как представлял Боччелла Пушкина итальянским читателям. Его предисловие к сборнику — это одновременно очерк жизни поэта и оценка его творчества*. Весьма живо набрасывает он портрет поэта: «Александр Пушкин был человеком скорее маленького роста, внешне некрасивым, имевшим что-то странное в облике; он происходил от негра и сохранял типичные черты негритянской расы, то есть курчавые волосы, пухлые губы и приплюснутый нос. Но от этого его глаза были не менее прекрасны и искрились живейшим огнём…»
[* Геннади был неточен, когда писал, что книга Боччеллы состоит из «предисловия, очерка жизни Пушкина и его поэм»]
Думаю, что сведения, излагаемые в предисловии, были почерпнуты автором из бесед с русскими людьми. На них он неоднократно ссылается, не называя, правда, конкретных имён: «по словам русских» «говорят русские»… Как увидим, круг его русских знакомств в Италии был довольно широким, причём зачастую речь идёт не просто о современниках Пушкина, а о людях, лично его знавших Таким образом, предисловие Боччеллы может рассматриваться как отголосок того, что говорилось о Пушкине в русских кругах, в том числе близких поэту, хотя и в интерпретации их итальянского собеседника
В этом плане привлекает особое внимание та часть боччелловского текста, где рассказывается о политических идеях молодого Пушкина и упоминается его ода «Свобода». «По суждению многих, — пишет Боччелла, — она могла бы вызвать всеобщее восхищение, если было бы возможно опубликовать её. Эта ода <…> никогда не была напечатана, но <…> некоторые бережно хранят её»
Сопоставляя контекст, в котором употребляется здесь слово «всеобщее» («generale»), с тем местом предисловия, где говорится, что «Евгений Онегин» не мог бы вызвать «всеобщего интереса», становится ясным, что в обоих случаях имеются в виду иностранные, в данном случае итальянские, читатели. В отличие от «Евгения Онегина», не представляющего, по мнению Боччеллы, для них интереса, ода «Свобода» вызвала бы их восхищение. Но опубликовать её в маленьком итальянском государстве, находящемся под бдительным надзором Австрийской империи, невозможно так же, как в александровской или николаевской России. Это примечательный штрих, характеризующий взгляды как самого Боччеллы, так и тех его русских закомых, кто бережно хранил «крамольное» стихотворение. Наверное, поэтому он избегает называть их имена, а на этот раз и национальную принадлежность, то есть подданство
«Простая по форме и далёкая от всякой тени выспренности, его поэзия, по словам русских, является по языку подлинной музыкой и звучит очень нежно даже для иностранного уха», — пишет Боччелла, тонко улавливая, что в сочинительстве Пушкин «обладал тем, что могло бы быть названо трудолюбивой лёгкостью. Наделённый умом обширным и наблюдательным, он быстро схватывал, но много размышлял над исполнением»
Правильно судит Боччелла и о характере, месте и значении пушкинской поэзии в целом. Пушкин в его описании был «общепризнанным гением», «одним из немногих поэтов, которые оказывали такое и столь мощное воздействие на массу своих современников, что смогли ещё при жизни получить в награду их самое восторженное восхищение»; «его смерть была оплакана как подлинное национальное бедствие и оставила невосполнимую пустоту в русской литературе»
Теперь, однако, мы знаем, что даже в кругу людей, близких Пушкину и сочувствовавших ему, глубинная сторона драмы последних лет его жизни была понята очень немногими. И это тоже находит отражение в тексте Боччеллы. В сложившемся у него представлении Пушкин-бунтарь превратился после женитьбы в «совершенно иного человека», «поступил на императорскую службу в качестве придворного и до самого трагического конца вёл уединённую и спокойную жизнь». Правда, «кажется, сладкая праздность домашнего существования не очень отвечала характеру его поэтического дара», и с этого времени Пушкин «почти ничего не писал, а последние главы „Онегина“, которые он опубликовал уже женатым, в целом оцениваются много ниже, чем первые». «Впрочем, — продолжает Боччелла, — уже написанное им ранее было более чем достаточным основанием для его славы, и он полностью пользовался ею, когда фатальный случай, вызванный неосторожностью других <!>, и слишком горячее и поспешное суждение поэта <?!> положили несчастный конец дорогой для его родины жизни»