Поезд отошёл в десять часов вечера. Становилось темно, вагон был слабо освещён; я, забившись в свой угол, долго сидел неподвижно, размышляя о том, насколько Таня лучше меня и как мало я её достоин
А потом, постепенно, сцена прощания с Таней стала бледнеть и вдруг в сознание хлынула радость от мысли, что меня ждёт мир новых прекрасных впечатлений. Я даже сознательно постарался отогнать от себя тревожные мысли, мне захотелось беззаботно включиться в лёгкую атмосферу путешествия, освобождённого от мелких, унизительных парижских забот. И я повеселел. Я даже заговорил с своим соседом, пожилым бородатым господином, весьма благонадёжного типа. К моему удивлению, он очень скоро стал мне рассказывать непристойные истории, где главным героем был он сам. Впрочем, этот назойливый эротоман вышел на первой крупной станции, не забыв на прощанье посоветовать мне «позабавиться хорошенькими итальяночками», которые, как ему известно, отличаются «бурным темпераментом». Вскоре публика стала устраиваться ко сну, но мне не спалось и лишь под утро, часто просыпаясь от неудобного положения, я задремал
Стало светать, когда в вагон вошли, сначала итальянские жандармы для проверки паспортов, а вслед за ними таможенные чиновники
Уже начиная с самой границы, я проникся чувством восторженной симпатии к итальянскому народу и это чувство меня не оставляло в продолжении всего моего пребывания в Италии
Суждение о характере той иди иной нации — вопрос трудный, расплывчатый и большей частью субъективный. Но, когда вопрос касается итальянцев, всё как будто становится бесспорным. Редко приходится выслушивать, даже от самых закоренелых ксенофобов, мнение об итальянцах без доброй улыбки и внутреннего доброжелательства. И, на самом деле, как устоять перед тем непосредственным обаянием, которое незаметными флюидами исходит от соприкосновения с этим древним, но вечно юным, — потому что всегда возрождающимся, — народом, радостно-доверчивым к своей судьбе, как радостны и доверчивы итальянское небо и итальянская земля
Вскоре граница осталась позади, мы были на территории Италии. С трудом пробившись в уборную, я кое-как умылся и потом, из окна вагонного коридора, стал жадно всматриваться в пробегающий пейзаж. Мы проезжали Лигурию. Меня всё занимало, всё казалось необычайно светлым, ярким, как иллюстрация к детской сказке. Мы миновали Геную и теперь ехали вдоль морского берега. Поезд, всё время ныряющий в туннелях, вновь выносило на свет Божий и вновь радостно обручались златокудрое солнце с синеглазым морем
Потом море вдруг исчезало, шли тихие, мирные поля, на лугах паслись флегматичные коровы, показывались небольшие города, где наряду с постройками современного стиля, безнадёжно лишёнными характера, вдруг пленительным видением показывались виллы благородного нео-романского стиля
И вдруг, как чешуя гигантской рыбы, вновь сверкало море и любовно охватывало везде рассыпанные пляжи, где, очевидно по случаю воскресного дня, как пёстрые цветы, мелькали силуэты купальщиков. А я, живущий в Париже, в блоке домов на Порт-д-Орлеан, узник железобетонного каземата, радовался, как дитя, этому празднику света, моря и небесного простора
В коридоре вагона прозвонили к завтраку. В намеченном бюджете поездки не было, понятно, речи о завтраках в вагоне-ресторане. Таня снабдила меня горой бутербродов, но я вдруг загорелся шальной мыслью: a что, если, этак небрежно, беззаботно позавтракать в приятной обстановке? И на самом деле, хоть на короткое время почувствовать себя барином. Получил билет на вторую очередь и только успели прозвонить во второй раз, как сразу решительно двинулся, и, с трудом пробираясь через набитые путешественниками коридоры, очутился в вагоне-ресторане