A Лидия всё ещё не появляется. Мистер Товнслей, посматривая на часы, заявляет, что ждать больше не хочет, и когда, по его приказанию, к нашему столу подкатывают какой-то чудовищный выбор закусок, глаза у мистера Товнслей приобретают красный оттенок, и он распоряжается положить ему на две тарелки количество закусок, способное насытить небольшое семейство
И теперь, глядя на то, как толково, дельно, алчно он поглощает часто для меня неизвестного наименования блюда, я ещё раз испытываю какое-то инстинктивное отталкивание от этого человека. Не понимаю, что именно меня в нем коробит. Быть может, его рот с зубами, длинными, как у щуки, короткая щёточка прямо подстриженных усов, не закрывающих кровавых дёсен; мне почему-то особенно не нравится венок из завитушек его серо-бурых волос, надетый как будто на его голый череп и потом его руки… руки мясника, с необыкновенно широкими плоскими ногтями. На мизинце левой руки он носит перстень с вделанным в него крупным бриллиантом. Точ-в-точь, как богатый скотопромышленник, с злорадством думаю я
Появляется, наконец, Лидия, но не одна, a в сопровождении старой дамы. Мы с мистером Товнслей привстаём. Лидия как-то небрежно и коротко со мной поздоровалась и представила меня своей спутнице. Дама с удивлением обвела меня взглядом, не протянула руки и сразу, как будто больше меня не видела. Но она скорчила приторно-сладкую улыбку в сторону мистера Товнслей и сказала:
— Whаt i nice surprise to see you, dear William
Мы, наконец, уселись и этот злосчастный для меня обед начался
Говорила, главным образом, старая дама, говорила: она медленно, с достоинством, процеживая сквозь вставные зубы каждое слово. Я разглядел её: на её безобразно худом теле висело лиловое платье с блёстками; огромный вырез на платье показывал скелетические ключицы, под которыми покоился несообразно большой бюст. Меня эта леди явно игнорировала. Лидия не произносила ни одного слова, она тоже, как будто, меня не видела, но когда я опрокинул на скатерть стакан с вином, она взглянула на меня и я увидел синие неподвижные глаза, в которых плавали льдинки, и которые меня как будто спрашивали: зачем ты здесь и что ты здесь делаешь? И я проклинал свой рыже-гороховый «спортивный» костюм, единственный среди элегантных фраков и смокингов, я готов был залезть под стол, я был болен от мысли, что Лидию стесняет мой вид заезжего коммивояжёра, что она жалеет о той сентиментальной минуте, когда она расчувствовалась по отношению к своему соотечественнику
Так, в этой пытке, проходил обед, когда вдруг разыгрался инцидент. Рядом с нашим столом восседала группа, состоящая из нескольких вызывающе-красивых женщин, юркого молодого человека и пожилого грузного мужчины с нижней, отвисшей в презрительной гримасе, губой. Вокруг этого стола суетился штат прислуги и как-то особенно грациозно извивался метр-д‘отель. По временам, пожилой господин, поворачивал свою, как бы налитую золотом бычью голову в сторону Лидии и безцеремонно её рассматривал. И тот, юркий молодой человек, глазами указывая на наш стол, что-то стал нашёптывать метр-д’отелю, у которого по мере того, как он слушал, расползалась гримаса явного смущения. Однако, поколебавшись, он подошёл к нашему столу и, изобразив на своей степенной физиономии крайнее огорчение, на смеси из итальянского, английского и французского языков, произнёс следующую тираду: