Нужно признаться, что чаще всего я не столько смотрел и не столько восхищался предметами искусства, сколько смотрел и восхищался Лидией
Мне оказалось чрезвычайно трудным включиться в эту игру товарищества на «культурной почве» и я два раза: сорвался… но об этом потом
Часы проходили с такой пронзительной быстротой, что, казалось мне, я сорвался с огромной высоты и стремглав лечу куда-то вниз, где ждут меня райские сады. Никогда ещё ощущения жизни не казались мне такими насыщенными и напряжёнными
Но вот, однажды, когда мы с Лидией в музее Уффици, любовались картиной излюбленного сына Флоренции, Боттичели — картина изображала аллегорическую фигуру женщины — у меня невольно вырвалось:
— A всё-таки вы лучше.
Лидия бросила на меня уничтожающий взгляд и сказала:
-— Я не думала, что вы способны на такое безвкусное замечание
И тогда я тихо прибавил:
— Я это серьёзно, Лидия.
Она гневно ответила:
— Если серьёзно, так это двойное безвкусие
Во второй раз я совершил ещё более непростительную оплошность. Этот день начался для меня неудачно. Мы с Лидией осматривали дворец Питти. По своему обыкновению — впрочем, искренно — я стал громко восхищаться фресками на потолке. Лидия говорит:
— Почему вы, как прилежный ученик, считаете нужным смотреть на всё с одинаковым восхищением? Ну, скажите, что вас здесь интересует? Я удивляюсь!
— Как что? Но ведь это высокохудожественное произведение.
— A вы это «высокохудожественное» произведение видите? — раздражённо говорит Лидия. — Вы бы ещё влезли на помост и рассматривали это произведение в лупу. A я, представьте себе, не имею привычки задирать голову кверху и сворачивать себе шею. Всё равно ничего не увидишь.
— Но всё же, Лидия…
— Удивительно, как люди в музеях любят щеголять междометиями: ах! их! ох! Вот я, например, искренно люблю живопись, но никогда не ахаю только потому, что картина принадлежит кисти прославленного художника.
Я начинаю обижаться:
— Я вовсе не претендую…
Лидия меня перебивает:
— Но тогда, почему же вы на каждом шагу закатываете глаза от мнимого восторга?
Окончательно в сердцах, я говорю:
— Вы хотите сказать, что я невежда и профан. Согласен. Но всё же разрешите мне быть самим собой.
До чего её саркастический тон может быть мне неприятен! A она беспощадно продолжает:
— Пожалуйста! Вы даже можете стремиться к тому, чтобы стать чемпионом беготни по музеям. Что же касается меня, то я вам уже не раз говорила, что считаю себя отъявленной дилетанткой и в этом качестве разрешаю себе тоже быть самой собой. Вы не злитесь, a согласитесь с тем, что при осмотре знаменитых соборов, пышных дворцов, картинных галлерей, всё это нагромождение мрамора, лепки, бронзы, позолоты, при виде бесконечных снятий со креста, при виде Мадонн, принаряженных в зависимости от очередного романа-художника — тупеешь, балдеешь и ничего больше не понимаешь. У меня от всего этого делается жестокая мигрень.
— Хорошо, Лидия, я постараюсь быть равнодушным к живописи.
— Неудачно острите, Николай Николаевич. Тут дело не в равнодушии, a в том, чтобы смотреть только на то, что для вашего внутреннего влечения является ценным и доступным. Иначе, чем же вы отличаетесь от мучеников туризма?
— Сейчас отличаюсь тем, что являюсь мучеником вашей иронии.
— Это мелко, Николай Николаевич. Обалдевшие туристы мне совершенно безразличны. И, в сущности, я не столько вас собираюсь поучать, сколько себя проверяю. И потом, я часто ловлю себя на том, что сама не лишена этой глупой суеты, как можно больше стиснуть в себя зрительных впечатлений. Так, причём же здесь ирония?!
Но я уже не могу освободиться от уязвлённого самолюбия и потому говорю:
— Но если послушать вас, так во Флоренции нечего смотреть.
Лидия говорит с гневом:
— Кто вам это сказал? Зачем вы хотите обратить мои слова в глупость. Смотреть нужно, но только с выбором, смотреть для себя, a не для того, чтобы нагромоздить в голове как можно больше имён для того, чтобы впоследствии ими блеснуть…
Пауза. Уже жалею о том, что разговор принял такой неприятный оборот. Не знаю, как теперь растопить создавшийся холодок. Лидия говорит, понимая, что во мне происходит:
— Вы всё ещё злитесь? Хорошо! В таком случае я не буду больше с вами откровенной. Я никогда не высказываюсь перед людьми, которые мне безразличны.
Теперь я уже любой ценой хотел бы вернуть её расположение:
— Лидия, милая, могу ли я на вас злиться? Если бы вы у меня взяли жизнь, — я всё же благословлял бы ваше имя
Она смеётся, она берет меня под руку — что у неё признак особенного благоволения, — мы оставляем дворец и идём дальше. Теперь мы очутились на Ponte Veccio