После лживых затей современной железо-бетонной кубической архитектуры, где, в угоду воздуху и свету, дома напоминают не то больницу, не то главный почтамт, какой это был отдых! И я подолгу любовался благородной гармонией отдельных домов, окружённых высокими кипарисами, где мраморные античные статуи величаво и бесстрастно, казалось, стерегли предания высокого искусства отзвучавших веков
Поглощённый этим созерцанием, я вдруг спохватился и рванул часы. К счастью, оставалось ещё полчаса. Теперь предстояло расспросить прохожих, как пройти на улицу, где находится гостиница «Эксцельсиор». Опять пришлось прибегнуть к сочинённому мною для случая волапюку и в особенности, к мимике. Меня восхищала готовность — да, что я говорю? — энтузиазм, с которым итальянцы вели меня от одной к следующей улице. Но когда я очутился в нескольких шагах от импозантного здания гостиницы «Эксцельсюр», я вдруг почему-то оробел и стал себя спрашивать: собственно, в качестве кого я приглашён? Разве я человек их круга? Бедный соотечественник, что ли? И вдруг какой-то внутренний голос, какое-то предчувствие настойчиво мне говорит, что не надо итти. Я даже подошёл к остановке трамвая и подумал: вот сяду и поеду, всё равно куда. Но когда, загремев, трамвай приблизился, я понял, что противостоять желанию хотя бы ещё один раз увидеть Лидию мне не по силам, и покорно побрёл в гостиницу
Сановный портье куда-то позвонил, доложил о приходе господина Старицкого и мне было предложено подождать в холле. Утонув в мягком кресле, я стал ждать. Но уже с первого момента моего появления в этой гостинице всё шло так, как будто для того, чтобы поселить во мне горечь и раздражение. Меня не столько подавляла вычурная, массивная роскошь отеля, сколько снующая толпа самовлюблённых, праздносуществующих людей. Меня оскорбляли вызывающие туалеты дам, меха, бриллианты, наглые долгополые фраки мужчин, шуршащие на лету бессмысленные разговоры, вся эта фальшивая благовоспитанность напоказ. Мне почему-то хотелось думать, что все они беспощадные эгоисты, безмозглые снобы и что все они хуже меня. И всё это власть денег, денег! Что таить? Во мне поднимался грубый, злой протест против мизерности моего существования, против долголетнего моего судомойного стажа
Из этого мизантропического раздумья меня вывел внезапно появившийся мистер Товнслей. Он был в безукоризненном фраке, весёлый, довольный, заряженный как будто готовностью обстрелять весь мир своими благодеяниями
— I am very, very glad to see you, mister Straritsky, — сказал он и тут же добавил по-французски:
— Лидия сейчас спустится. A мы с вами воспользуемся и пока пройдём в бар.
И в баре:
— Что вы льёте, мистер Старицкий?
И не дожидаясь моего ответа:
— Что касается меня, то мой выбор преданно и неизбежно склоняется в пользу виски
И пока мистер Товнслей пьёт свой виски и, шумно смеясь, обменивается шутками с какими-то знакомыми — мистер Товнслей на всех широтах мира находит знакомых — я думал о том, почему этот в сущности общительный и доброжелательный человек вызывает во мне какое-то смутное чувство неприязни
И когда, предводительствуемый мистером Товнслей, я попадаю в огромное, пышное помещение ресторана, моё настроение ещё больше портится, мне до смерти неловко и неуютно в этом храме насыщения, где армия «камерьере» и метр-д‘отелей выступают, как бонзы во время богослужения, низко склоняются перед мистером Товнслей, a меня как будто совершенно не замечают