I
Во Флоренции, рядом с каноникой Ор-Сен-Микэле, находились товарные склады цеха красильщиков
Неуклюжие пристройки, клети, неровные выступы на косых деревянных подпорах лепились к домам, сходясь вверху черепичными кровлями так близко, что от неба оставалась лишь узкая щель, и на улице, даже днём, было темно. У входа в лавки висели на перекладинах образчики тканей заграничной шерсти, крашеной во Флоренции. В канаве посредине улицы, мощёной плоскими камнями, струились разноцветные жидкости, выливаемые из красильных чанов. Над дверями главных складов-фондаков виднелись щиты с гербом Калималы, цеха красильщиков: в алом поле золотой орёл на круглом тюке белой шерсти
В одном из фондаков сидел окружённый торговыми записями и толстыми счётными книгами богатый флорентийский купец, консул благородного искусства Калималы — мессэр Чиприано Буонаккорзи
В холодном свете мартовского дня, в дыхании сырости, веявшей из подвалов, загромождённых товарами, старик зяб и кутался в облезлую беличью шубу с истёртыми локтями. Гусиное перо торчало у него за ухом, и слабыми, близорукими, но всевидящими глазами он просматривал, как будто небрежно, на самом деле внимательно, пергаментные листки громадной счётной книги, страницы, разделённые продольными и поперечными графами; справа — «дать», слева — «иметь». Записи товаров сделаны были ровным круглым почерком, без прописных букв, без точек и запятых, с цифрами римскими, отнюдь не арабскими, считавшимися легкомысленным новшеством, непристойным для деловых книг. На первой странице было написано большими буквами:
«Во имя Господа нашего Иисуса Христа и Приснодевы Марии счётная книга сия начинается лета от Рождества Христова тысяча четыреста девяносто четвёртого»
Окончив просмотр последних записей и тщательно исправив ошибку в числе принятых под залог шерстяного товара лаштов продолговатого стручкового перцу, меккского имбирю и вязок корицы, мессэр Чиприано с усталым видом откинулся на спинку стула, закрыл глаза и начал обдумывать деловое письмо, которое предстояло ему послать главному приказчику на суконную ярмарку во Франции, в Монпельэ
Кто-то вошёл в лавку. Старик открыл глаза и увидел своего мызника, поселянина Грилло, который снимал у него пахотную землю и виноградники на подгорной вилле Сан-Джервазио, в долине Муньоне
Грилло кланялся, держа в руках корзину с яйцами, старательно переложенными соломою. У пояса его болтались два живых молоденьких петушка на связанных лапках, хохолками вниз
— А, Грилло! — молвил Буонаккорзи со свойственной ему любезностью, одинаковою в обращении с малыми и великими. — Как Господь милует? Кажется, нынче весна дружная?
— Нам, старикам, мессэре Чиприано, и весна не в радость: кости ноют — в могилу просятся… Вот к светлому празднику, — прибавил он, помолчав, — яичек да петушков вашей милости принёс
Грилло с хитрой ласковостью щурил свои зеленоватые глазки, собирая вокруг них мелкие загорелые морщины, какие бывают у людей, привыкших к солнцу и ветру
Буонаккорзи, поблагодарив старика, начал расспрашивать о делах:
— Ну что, готовы ли работники на мызе? Успеем ли кончить до свету?
Грилло тяжело вздохнул и задумался, опираясь на палку, которую держал в руках.
— Всё готово, и работников довольно. Только вот что я вам доложу, мессэре: не лучше ли подождать?
— Ты же сам, старик, намедни говорил, что ждать нельзя, — может кто-нибудь раньше догадаться.
— Так-то оно так, а всё-таки страшно. Грех! Дни нынче святые, постные, а дело наше неладное…
— Ну, грех я на свою душу беру. Не бойся, я тебя не выдам. Только найдём ли что-нибудь?
— Как не найти! На то приметы есть. Отцы и деды знали о холме за мельницей у Мокрой Лощины. По ночам на Сан-Джиованни огоньки бегают. И то сказать: у нас этой дряни всюду много. Вот, говорят, недавно, как рыли колодец в винограднике у Мариньолы, целого чорта вытащили из глины…
— Что ты говоришь? Какого чорта?
— Медного, с рогами. Ноги шершавые, козлиные, на концах копыта. А рыльце забавное, точно смеётся; на одной ноге пляшет, пальцами прищёлкивает. От старости весь позеленел, замшился
— Что же с ним сделали?
— Колокол отлили для новой часовни Архангела Михаила.
Мессэр Чиприано едва не рассердился
— Зачем же ты об этом раньше не сказал мне, Грилло?
— Вы в Сиену по делам уезжали.
— Ну, написал бы. Я бы прислал кого-нибудь. Сам приехал бы, никаких денег не пожалел бы, десять колоколов отлил бы им. Дураки! Колокол из пляшущего фавна, быть-может, древнего эллинского ваятеля Скопаса…
— Да, уж подлинно дураки. Только не извольте гневаться, мессэр Чиприано. Они и так наказаны: с тех пор, как новый колокол повесили, два года червь в садах яблоки и вишни ест да на оливы неурожай. И голос у колокола нехороший
— Почему же нехороший?
— Как вам сказать? Настоящего звука нет. Сердца христианского не радует. Так что-то болтает без толку. Дело известное: какой же из чорта колокол! Не во гнев будь сказано вашей милости, мессэре, священник-то, пожалуй, прав: из всей этой нечисти, что выкапывают, ничего доброго не выходит. Тут надо вести дело с осторожностью, с оглядкою. Крестом и молитвою ограждаться, ибо силён дьявол и хитёр, собачий сын, — в одно ухо влезет, в другое вылезет! Вот хотя бы с этой мраморной рукой, что в прошлом году Закелло у Мельничного Холма вырыл, — попутал нас нечистый, нажили мы с ней беды, не дай Бог, — и вспомнить страшно
— Расскажи-ка, Грилло, как ты нашёл её?
— Дело было осенью, накануне св. Мартина. Сели мы ужинать, и только что хозяйка поставила на стол тюрю из хлеба, вбегает в горницу работник, кумов племянник, Закелло. А надо вам сказать, что я тот вечер в поле его оставил, у Мельничного Холма, оливковую корчагу выворачивать; коноплёю то место хотел засеять. «Хозяин, а, хозяин!» лопочет Закелло, и лица на нём нет: весь трясётся, зуб на зуб не попадает. — Господь с тобой, малый! — «Недоброе, говорит, в поле творится: покойник из-под корчаги вылезает. Если не верите, пойдите, сами посмотрите». Взяли мы фонари и пошли