Консул Калималы, решив прибегнуть к военной хитрости, произнёс твёрдо и спокойно:
— Берегитесь! Нарочный послан во Флоренцию к начальнику стражи, и через два часа будет здесь отряд кавальери: силою никто не войдёт в мой дом безнаказанно.
— Ломайте ворота, — воскликнул священник, — не бойтесь! С нами Бог! Рубите!
И, выхватив топор из рук подслеповатого рябого старичка с унылым, кротким лицом и подвязанной щекой, ударил в ворота со всего размаха
Толпа не последовала за ним.
— Дом-Фаустино, а дом-Фаустино, — шепелявил кроткий старичок, тихонько трогая его за локоть, — люди мы бедные, денег мотыкою из земли не выкапываем. Засудят — разорят!..
Многие в толпе, заслышав о городских стражниках, думали о том, как бы улизнуть незаметно.
— Конечно, если бы на своей земле, на приходской, — другое дело, — рассуждали одни.
— А где межа-то проходит? Ведь по закону, братцы…
— Что закон? Паутина: муха застрянет, шершень вылетит. Закон для господ не писан, — возражали другие
— И то правда! Каждый в земле своей владыка
В то время Джиованни по-прежнеу глядел на спасённую Венеру
Луч раннего солнца проник в боковое окно. Мраморное тело, ещё не совсем очищенное от земли, искрилось на солнце, словно нежилось и грелось после долгого подземного мрака и холода. Тонкие жёлтые стебли пшеничной соломы загорались, окружая богиню смиренным и пышным золотым ореолом
И опять Джиованни обратил внимание на незнакомца
Стоя на коленях, рядом с Венерой, вынул он циркуль, угломер, полукруглую медную дугу, наподобие тех, какие употреблялись в математических приборах, и с выражением того же упорного, спокойного и проникновенного любопытства в холодных, светло-голубых глазах и тонких, плотно сжатых губах, начал мерить различные части прекрасного тела, наклоняя голову так, что длинная белокурая борода касалась мрамора
— Что он делает? Кто это? — думал Джиованни с возрастающим удивлением, почти страхом, следя за быстрыми, дерзкими пальцами, которые скользили по членам богини, проникая во все тайны прелести, ощупывая, исследуя неуловимые для глаза выпуклости мрамора
У ворот виллы толпа поселян с каждым мгновением редела и таяла
— Стойте, стойте, бездельники, христопродавцы! Стражи городской испугались, а власти антихристовой не боитесь! — вопил священник, простирая к ним руки. — Ipse vero Antichristus opes malorum effodiet et exponet. Так говорил великий учитель Анзельм Кэнтерберийский. Effodiet, слышите? Антихрист выроет древних богов из земли и снова явить их миру…
Но никто уже не слушал.
— И бедовый же у нас отец Фаустино! — покачивал головой благоразумный мельник. — В чём душа держится, а на, поди ты, как расхорохорился! Добро бы клад нашли…
— Идолище-то, говорят, серебряное
— Какой серебряное! Сам видел: мраморная, вся голая, бесстыдница…
— С такой паскудою, прости Господи, и рук-то марать не стоит!
— Ты куда, Закелло?
— В поле пора.
— Ну, с богом, а я на виноградник
Вся ярость священника обратилась на прихожан:
— А, вот вы как, псы неверные, хамово отродье! Пастыря покинули! Да знаете ли вы, исчадие сатанинское, что если бы я за вас денно и нощно не молился, не бил себя в грудь, не рыдал и не постился, давно бы уже всё ваше селение окаянное сквозь землю провалилось? Кончено! Уйду от вас, и прах от ног моих отряхну. Проклятье на землю сию! Проклятье на хлеб и воду, и стада, и детей, и внуков ваших! Не отец я вам больше, не пастырь! Анафема!
VII
В тихой глубине виллы, где богиня лежала на золотом соломенном ложе, Джиорджио Мэрула подошёл к незнакомцу, измерявшему статую.
— Божественной пропорции ищете? — молвил учёный с покровительственной усмешкой. — Красоту желаете к математике свести?
Тот молча посмотрел на него, как будто не расслышал вопроса, и опять углубился в работу