— Что? Видишь, видишь? — повторял Мэрула с торжеством. — Вот они, голубчики. Говорил я тебе, монашек, весёлая штучка!
— Что это? Откуда? — спросил Джиованни
— Сам ещё не знаю. Кажется, отрывки из древней антологии. Может-быть, и новые, неведомые миру сокровища эллинской музы. А ведь если бы не я, так бы и не увидеть им света Божьего! Пролежали бы до скончания веков под антифонами и покаянными псалмами…
И Мэрула объяснил ему, что какой-нибудь средневековый монах-переписчик, желая воспользоваться драгоценным пергаментом, соскоблил древние языческие строки и написал по ним новые
Солнце, не разрывая дождливой пелены, а только просвечивая, наполнило комнату угасающим розовым отблеском, и в нём углублённые отпечатки, тени древних букв, выступили ещё яснее
— Видишь, видишь, покойники выходят из могил! — повторял Мэрула с восторгом. — Кажется, гимн олимпийцам. Вот, смотри, можно прочесть первые строки
И он перевёл ему с греческого:
Слава любезному, пышно-венчанному гроздьями Вакху,
Слава тебе, дальномечущий Феб, сребролукий, ужасный
Бог лепокудрый, убийца сынов Ниобеи
— А вот и гимн Венере, которой ты так боишься, монашек! Только трудно разобрать…
Слава тебе, златоногая мать Афродита,
Радость богов и людей…
Стих обрывался, исчезая под церковным письмом
Джиованни опустил книгу, и отпечатки букв побледнели, углубления стёрлись, утонули в гладкой желтизне пергамента, — тени скрылись. Видны были только ясные, жирные, чёрные буквы монастырского требника и громадные, крючковатые, неуклюжие ноты покаянного псалма:
«Услышь, Боже, молитву мою, внемли мне и услышь меня. Я стенаю в горести моей и смущаюсь: сердце моё трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня»
Розовый отблеск потух, и в комнате стало темнеть. Мэрула налил вина из глиняного кувшина, выпил и предложил собеседнику
— Ну-ка, братец, за моё здоровье. Vinum super omnia bonum diligamus!
Джиованни отказался.
— Ну, Бог с тобой. Так я за тебя выпью. Да что это ты, монашек, какой сегодня скучный, точно в воду опущенный? Или опять этот святоша Антонио пророчествами напугал? Плюнь ты на них, Джиованни, право, плюнь! И чего каркают, ханжи, чтоб им пусто было! Признавайся, говорил ты с Антонио?
— Говорил.
— О чём?
— Об Антихристе и мессэре Леонардо да-Винчи…
— Ну, вот! Да ты только и бредишь Леонардо. Околдовал он тебя, что ли? Слушай, брат, выкинь дурь из головы. Оставайся-ка моим секретарём: я тебя живо в люди выведу, латыни научу, законоведом сделаю, оратором или придворным стихотворцем, разбогатеешь, славы достигнешь. Ну, что такое живопись? Ещё философ Сенека называл её ремеслом, недостойным свободного человека. Посмотри на художников — все люди невежественные, грубые…
— Я слышал, — возразил Джиованни, — что мессэр Леонардо — великий учёный.
— Учёный? Как бы не так! Да он и по-латыни читать не умеет, Цицерона с Квинтиниалом смешивает, а греческого и не нюхал. Вот так учёный! Курам на смех.
— Говорят, — не унимался Бельтраффио, — что он изобретает чудесные машины и что его наблюдения над природою…
— Машины, наблюдения! Ну, брат, с этим далеко не уйдёшь. В моих «Красотах латинского языка» собрано более двух тысяч новых изящнейших оборотов речи. Так знаешь ли ты, чего мне это стоило?.. А хитрые колёсики в машинках прилаживать, посматривать, как птицы в небе летают, травы в поле растут — это не наука, а забава, игра для детей!..
Старик помолчал; лицо его сделалось строже. Взяв собеседника за руку, он промолвил с тихою важностью:
— Слушай, Джиованни, и намотай себе на ус. Учителя наши — древние греки и римляне. Они сделали всё, что люди могут сделать на земле. Нам же остаётся только следовать за ними и подражать. Ибо сказано: ученик не выше своего учителя.