Ножки циркуля складывались и раздвигались, описывая правильные геометрические фигуры. Спокойным твёрдым движением приставил он угломер к прекрасным губам Афродиты, — сердце Джиованни улыбка этих губ наполняла ужасом, — сосчитал деления и записал в книгу.
— Позвольте полюбопытствовать, — приставал Мэрула, — тут сколько делений?
— Прибор неточный, — ответил незнакомец нехотя. — Обыкновенно для измерения пропорций я разделяю человеческое лицо на градусы, доли, секунды и терции. Каждое деление — двенадцатая часть предыдущего.
— Однако! — произнёс Мэрула. — Мне кажется, что последнее деление меньше, чем ширина тончайшего волоса. Пять раз двенадцатая часть…
— Терция, — так же нехотя объяснил ему собеседник, — одна сорок-восемь-тысяч-восемьсот-двадцать-третья часть всего лица
Мэрула поднял брови и усмехнулся:
— Век живи — век учись. Никогда не думал я, что можно дойти до такой точности!
— Чем точнее, тем лучше, — заметил собеседник
— О, конечно!.. Хотя, знаете ли, в искусстве, в красоте, все эти математические расчёты — градусы, секунды… Я, признаться, не могу поверить, чтобы художник, в порыве восторга, пламенного вдохновения, так сказать, под наитием Бога…
— Да, да, вы правы, — со скучающим видом согласился незнакомец, — а всё же любопытно знать…
И, наклонившись, сосчитал по угломеру число делений между началом волос и подбородком
«Знать! — подумал Джиованни. — Разве тут можно знать и мерить? Какое безумие! Или он не чувствует, не понимает?»…
Мэрула, очевидно желая задеть противника за живое и вызвать на спор, начал говорить о совершенстве древних, о том, что следует им подражать. Но собеседник молчал, и когда Мэрула кончил, — произнёс с тонкой усмешкой в свою длинную бороду:
— Кто может пить из родника, не станет пить из сосуда.
— Позвольте! — воскликнул учёный. — Если вы и древних считаете водою в сосуде, то где же родник?
— Природа, — ответил незнакомец просто
И когда Мэрула опять заговорил напыщенно и раздражительно, он уже не спорил и соглашался с уклончивой любезностью. Только скучающий взор холодных глаз становился всё равнодушнее
Наконец Джиорджио умолк, истощив свои доводы
Тогда собеседник указал на некоторые углубления в мраморе: ни в каком свете, ни слабом, ни сильном, нельзя было видеть их глазом, — только ощупью, проводя рукою по гладкой поверхности, можно было чувствовать эти бесконечные тонкости работы. И одним глубоким, чуждым восторга, пытливым взором окинул незнакомец всё тело богини
«А я думал, что он не чувствует! — удивился Джиованни. — Но, если чувствует, то как можно мерить, испытывать, разлагать на числа? Кто это?»
— Мессэре, — прошептал Джиованни на ухо старику, — послушайте, мессэр Джиорджио, — как имя этого человека?
— А, ты здесь, монашек, — произнёс Мэрула, обернувшись, — я и забыл о тебе. Да ведь это и есть твой любимец. Как же ты не узнал? Это мессэр Леонардо да-Винчи
И Мэрула познакомил Джиованни с художником
VIII
Они возвращались во Флоренцию
Леонардо ехал шагом на коне. Бельтраффио шёл рядом пешком. Они были одни
Между отволглыми чёрными корнями олив зеленела трава с голубыми ирисами, неподвижными на тонких стеблях. Было так тихо, как бывает только ранним утром раннею весною
— Неужели это он? — думал Джиованни, наблюдая и находя в нём каждую мелочь любопытной
Ему было лет за сорок. Когда он молчал и думал, острые, светло-голубые глаза под нахмуренными бровями смотрели холодно и проницательно. Но во время разговора становились добрыми. Длинная белокурая борода и такие же светлые, густые вьющиеся волосы придавали ему вид величавый. Лицо полно было тонкою, почти женственною прелестью, и голос, несмотря на большой рост и могучее телосложение, был тонкий, странно-высокий, очень приятный, но не мужественный. Красивая рука, — по тому, как он правил конём, Джиованни угадывал, что в ней большая сила, — была нежная, с длинными тонкими пальцами, точно у женщины