Джиованни любил учителя и почитал его величайшим из мастеров. Но в последнее время находило на ученика смущение, когда, объясняя своё единственное правило из анатомии, — что длину мужского тела должно полагать в восемь лиц и две трети лица, — фра Бенедетто прибавлял с тем же пренебрежительным видом, как о драконовой крови: «Что касается до тела женщины, лучше оставим его в стороне, ибо оно не имеет в себе ничего соразмерного». Он был убеждён в этом так же непоколебимо, как в том, что у рыб и вообще у всех неразумных животных сверху тёмный цвет, а снизу светлый; или в том, что у мужчины одним ребром меньше, чем у женщины, так как Бог вынул ребро Адама, чтобы создать Еву
Однажды понадобилось ему представить четыре стихии посредством аллегорий, обозначив каждую каким-нибудь животным. Фра Бенедетто выбрал крота для земли, рыбу для воды, саламандру для огня и хамелеона для воздуха. Но, полагая, что слово хамелеон есть увеличительное от camelo, которое значит «верблюд», монах в простоте сердца представил стихию воздуха в виде верблюда, который открывает пасть, чтобы лучше дышать. Когда же молодые художники стали смеяться над ним, указывая на ошибку, он терпел насмешки с христианскою кротостью, оставаясь при убеждении, что между верблюдом и хамелеоном нет разницы
Таковы были и остальные познания благочестивого мастера о природе
Давно уже в сердце Джиованни проникли сомнения, новый мятежный дух, «бес мирского любомудрия», по выражению монаха. Когда же ученику фра Бенедетто незадолго до поездки в Флоренцию случилось увидеть некоторые из рисунков Леонардо да-Винчи, эти сомнения нахлынули в душу его с такою силою, что он не мог им противиться
В ту ночь, лёжа рядом с мирно храпевшим мессэром Джиорджио, в тысячный раз перебирал он в уме своём эти мысли, но чем более углублялся в них, тем более запутывался
Наконец решил прибегнуть к помощи небесной и, устремляя взор, полный надежды, в темноту ночи, стал молиться так:
— Господи, помоги мне и не оставь меня! Если мессэр Леонардо — человек в самом деле безбожный, и в науке его — грех и соблазн, сделай так, чтобы я о нём больше не думал и о рисунках его позабыл. Избавь меня от искушения, ибо я не хочу согрешить перед Тобою. Но, если можно, угождая Тебе и прославляя имя Твоё в благородном искусстве живописи, знать всё, чего фра Бенедетто не знает, и чтò мне так сильно хочется знать, — и анатомию, и перспективу, и прекраснейшие законы света и тени, — тогда, о Господи, дай мне твёрдую волю, просвети мою душу, чтобы я уже более не сомневался; сделай так, чтобы и мессэр Леонардо принял меня в свою мастерскую, и чтобы фра Бенедетто — он такой добрый — простил меня и понял, что я ни в чём перед Тобою не виновен
После молитвы Джиованни почувствовал отраду и успокоился. Мысли его сделались неясными: он вспомнил, как в руках стекольщика раскалённое добела железное остриё наждака впивается и с приятным шипящим звоном режет стекло; увидел, как из-под струга выходят, извиваясь, гибкие свинцовые полосы, которыми соединяют в рамах отдельные куски раскрашенных стёкол. Чей-то голос, похожий на голос дяди, сказал: «Зазубрин, побольше зазубрин по краям, тогда стекло крепче держится», — и всё исчезло. Он повернулся на другой бок и заснул
Джиованни увидел сон, который впоследствии часто вспоминал: ему казалось, что он стоит в сумраке громадного собора перед окном с разноцветными стёклами. На них изображена была виноградная жатва таинственной Лозы, о которой сказано в Евангелии: «Я есьм истинная виноградная лоза, а Отец Мой — виноградарь». Нагое тело Распятого лежит в точиле, и кровь льётся из ран. Папы, кардиналы, императоры собирают её, наполняют и катят бочки. Апостолы приносят гроздья; св. Пётр топчет их. В глубине пророки, патриархи окапывают лозы или срезают виноград. И с чаном вина проезжает колесница, в которую запряжены евангельские звери — лев, бык, орёл; правит же ею ангел св. Матфея. Стёкла с подобными изображениями Джиованни встречал в мастерской своего дяди. Но нигде не видал таких красок — тёмных и в то же время ярких, как драгоценные камни. Всего больше наслаждался он алым цветом крови Господней. А из глубины собора долетали слабые, нежные звуки его любимой песни:
О, fior di castitate,
Odorifero giglio,
Con gran soavitate
Sei di color vermiglio.
Цветок целомудрия,
Душистая лилия,
О, полная негою,
Багровая лилия!
Песнь умолкла, стекло потемнело, голос приказчика Антонио да-Винчи сказал ему на ухо: «Беги, Джиованни, беги! Она — здесь!» Он хотел спросить «кто?», но понял, что Белобрысая у него за спиною. Повеяло холодом, и вдруг тяжёлая рука схватила его за шею сзади и стала душить. Ему казалось, что он умирает