Стемнело. Месяц встал из-за рощи. Видим — корчага; рядом земля разрыта, и что-то в ней белеет. Наклонился, смотрю — рука из земли торчит, белая и пальцы красивые, тонкие, как у девушек городских. Ах, пострел тебя возьми, думаю, это что за чертовщина? Опустил фонарь в яму, чтобы лучше рассмотреть, а рука-то зашевелилась, пальчиками манит. Тут уж я не стерпел, закричал, ноги подкосились. А мона Бонда, бабушка, — она у нас знахарка и повитуха, бодрая, хоть и древняя старушка. «Чего вы все испугались, дураки, говорит, разве не видите — рука не живая и не мёртвая, а каменная». Ухватилась, дёрнула и вытащила из земли, как репу. Повыше кисти в суставе рука была сломана. — Бабушка, кричу, ой, бабушка, оставь, не тронь, зароем поскорее в землю, а то как бы беды не нажить. — «Нет, говорит, так не ладно, а надо сначала в церковь священнику отнести, пусть он заклятие прочтёт». Обманула меня старуха: священнику руки не отнесла, а в свой ларь в углу спрятала, где у неё всякая рухлядь — тряпочки, мази, травы и ладанки. Я бранился, чтобы руку отдала, но мона Бонда заупрямилась. И стала с тех пор бабушка чудесные творить исцеления. Заболят ли у кого зубы — идольской рукой прикоснётся к щеке, и опухоль опадёт. От лихорадки, от живота, от падучей помогала. Ежели корова мучится, не может отелиться, бабушка ей на брюхо каменную руку положит, корова замычит, и смотришь — телёночек уже в соломе копошится
Молва по окрестным селениям пошла. Много денег в то время набрала старуха. Только проку не вышло. Священник, отец Фаустино, не давал мне спуска: в церковь пойду — он меня на проповеди при всех укоряет. Сыном погибели называл, слугою дьявола, епископу грозил пожаловаться, св. Причастия лишить. Мальчишки за мною по улице бегали, пальцами указывали: «Вон идёт Грилло, сам Грилло колдун, а бабушка у него ведьма, оба душу чорту продали». Верите ли, даже по ночам не было покоя: всё мраморная рука мерещится, будто бы подбирается, тихонько за шею берёт, точно ласкает, пальцы холодные, длинные, а потом как вдруг схватит, стиснет горло, начнёт душить, — хочу крикнуть и не могу
Э, думаю, шутки то плохи. — Встал я раз до свету, и как бабушка на луга по росе пошла травы собирать, выломал замок у ларя, взял руку и вам отнёс. Хотя старьёвщик Лотто десять сольдов давал, а от вас получил я только восемь, ну, да для вашей милости мы не то что двух сольдов, а и живота своего не пожалеем, пошли вам Господь всякого благовремения и мадонне Анжелике, и деткам, и внукам вашим
— Да, судя по всему, что ты рассказываешь, Грилло, мы что-нибудь найдём в Мельничном Холме, — произнёс мессэр Чиприано в раздумьи.
— Найти-то найдём, — продолжал старик, опять тяжело вздохнув, — только вот как бы отец Фаустино не пронюхал. Ежели узнает, расчешет он мне голову без гребня так, что не поздоровится, да и вам помешает: народ взбунтует, работы кончить не даст. Ну, да Бог милостив. Только уж и вы меня не оставьте, благодетель, замолвите словечко у судьи.
— Это насчёт того куска земли, который у тебя мельник хочет оттягать?
— Точно так, мессэре! Мельник — жила и пройдоха. Знает, где у чорта хвост. Я, видите ли, тёлку судье подарил, и он ему — тёлку, да стельную. Во время тяжбы она возьми и отелись. Перехитрил меня, плут. Вот я и боюсь, как бы судья не решил в его пользу, потому что тёлка-то бычком отелилась на грех. Уж заступитесь, отец родной! Я ведь это только для вашей милости c Мельничным Холмом стараюсь, ни для кого такого греха на душу не взял бы…
— Будь покоен, Грилло! Судья — мой приятель, и я за тебя похлопочу. А теперь ступай. На кухне тебя накормят и вином угостят. Сегодня ночью мы вместе едем в Сан-Джервазио