Грилло слушал, блаженно улыбался и не замечал, как пастушья свирель играла в поле, овцы на выгоне блеяли, небо светлело между холмами водянистым светом, и вдалеке, над Флоренцией, нежными голосами перекликались утренние колокола
— Тише, тише! Правее, вот так. От стены подальше, — приказывал работникам Чиприано. — По пяти серебряных гроссо каждому, если вытащите, не сломав
Богиня медленно подымалась
С тою же ясною улыбкою, как некогда из пены волн морских, выходила она из мрака земли, из тысячелетней могилы
Слава тебе, златоногая мать Афродита,
Радость богов и людей! —
приветствовал её Мэрула
Звёзды потухли все, кроме звезды Венеры, игравшей, как алмаз, в сиянии зари. И навстречу ей голова богини поднялась над краем могилы
Джиованни взглянул ей в лицо, освещённое утром, и прошептал, бледнея от ужаса:
— Белая Дьяволица!
Вскочил и хотел бежать. Но любопытство победило страх. И если бы ему сказали, что он совершает смертный грех, за который будет осуждён на вечную гибель, — не мог бы он оторвать взоров от голого невинного тела, от прекрасного лица её
В те времена, когда Афродита была владычицей мира, никто не смотрел на неё с таким благоговейным трепетом
VI
На маленькой сельской церкви Сан-Джервазио ударили в колокол. Все невольно оглянулись и замерли. Этот звук в затишьи утра похож был на гневный и жалобный крик
Порой тонкий, дребезжащий колокол замирал, как будто надорвавшись, но тотчас заливался ещё громче порывистым, отчаянным звоном
— Иисусе, помилуй нас! — воскликнул Грилло, хватаясь за голову. — Ведь это священник, отец Фаустино! Смотрите, — толпа на дороге, кричат, увидели нас, руками машут. Сюда бегут… Пропал я, горемычный!..
К Мельничному Холму подъехали новые всадники. То были остальные приглашённые на раскопки. Они опоздали, потому что заблудились
Бельтраффио мельком взглянул, и как ни был поглощён созерцанием богини, заметил лицо одного из них. Выражение холодного, спокойного внимания и проникновенного любопытства, с которым незнакомец рассматривал Венеру и которое было так противоположно тревоге и смущению самого Джиованни, поразило его. Не подымая глаз, прикованных к статуе, всё время чувствовал он за спиной своей человека с необыкновенным лицом
— Вот что, — произнёс мессэр Чиприано после некоторого раздумья, — вилла в двух шагах. Ворота крепкие, какую угодно осаду выдержат…
— И то правда! — воскликнул обрадованный Грилло. — Ну-ка, братцы, живее, подымайте!
Он заботился об сохранении идола с отеческой нежностью
Статую благополучно перенесли через Мокрую Лощину
Едва переступили за порог дома, как на вершине Мельничного Холма появился грозный облик отца Фаустино с поднятыми к небу руками
Нижняя часть виллы была необитаема. Громадный зал с выбеленными стенами и сводами служил складом земледельческих орудий и больших глиняных сосудов для оливкового масла. Пшеничная солома, сваленная в углу, золотистою копною громоздилась до потолка
На ту солому — смиренное сельское ложе — бережно положили богиню
Только что все успели войти и запереть ворота, как послышались крики, ругательства и громкий стук в ворота
— Отоприте, отоприте! — кричал тонким, надтреснутым голосом отец Фаустино. — Именем Бога живого заклинаю — отоприте!..
Мессэр Чиприано по внутренней каменной лестнице поднялся к узкому решётчатому окну, находившемуся очень высоко над полом, оглянул толпу, убедился, что она не велика, и с улыбкой свойственной ему утончённой вежливости начал переговоры
Священник не унимался и требовал, чтобы отдали идола, которого, по словам его, откопали на кладбищенской земле