В церквах зазвонили к повечерию. Доффо радостно потянулся и захлопнул книгу. Работа была кончена. Лавки запирались
Джиованни вышел на улицу. Между мокрыми крышами было серое небо с едва уловимым розовым оттенком вечера. В безветренном воздухе сеял мелкий дождь
Вдруг из открытого окна в соседнем переулке послышалась песня
О vaghe montanine е pastorelle
О девы гор, о милые пастушки
Голос был молодой и звонкий. Джиованни догадался по равномерному звуку подножки, что поёт ткачиха за станком
Заслушался, вспомнил, что теперь весна, и почувствовал как сердце бьётся от беспричинного умиления и грусти
— Нанна! Нанна! Да где же ты, чортова девка? Оглохла, что ли? Ужинать ступай! Лапша простынет
Деревянные башмаки — цокколи бойко застучали по кирпичному полу, и всё умолкло
Джиованни стоял ещё долго, смотрел на пустое окно, и в ушах его звучал весенний напев, подобный переливам далёкой свирели —
О vaghe montanine е pastorelle
Потом тихо вздохнул, вошёл в дом консула Калималы и по крутой лестнице с гнилыми, шаткими перилами, изъеденными червоточиной, поднялся в большую комнату, служившую библиотекой, где сидел, согнувшись за письменным поставцом, Джиорджио Мэрула, придворный летописец миланского герцога
III
Мэрула приехал во Флоренцию, по поручению государя, для покупки редких сочинений из книгохранилища Лоренцо Медичи и, как всегда, остановился в доме друга своего, такого же, как он, любителя древностей, мессэра Чиприано Буонаккорзи. С Джиованни Бельтраффио учёный историк познакомился случайно на постоялом дворе по пути из Милана, и под тем предлогом, что ему, Мэруле, нужен хороший писец, а у Джиованни почерк красивый и чёткий, взял его с собой в дом Чиприано
Когда Джиованни входил в комнату, Мэрула тщательно рассматривал истрёпанную книгу, похожую на церковный требник или псалтырь. Осторожно проводил влажною губкою по тонкому пергаменту, самому нежному, из кожи мертворождённого ирландского ягнёнка, некоторые строки стирал пензою, выглаживал лезвеем ножа и лощилом, потом опять рассматривал, подымая к свету
— Миленькие! — бормотал он себе под нос, захлёбываясь от умиления. — Ну-ка, выходите, бедные, выходите на свет Божий… Да какие же вы длинные, красивые!
Он прищёлкнул двумя пальцами и поднял от работы плешивую головку с одутловатым лицом, с мягкими, подвижными морщинами, с багрово-сизым носом, с маленькими свинцовыми глазками, полными жизни и неугомонной весёлости. Рядом, на подоконнике, стоял глиняный кувшин и кружка. Учёный налил себе вина, выпил, крякнул и хотел опять погрузиться в работу, когда увидел Джиованни
— Здравствуй, монашек! — приветствовал его старик шутливо; монашком называл он Джиованни за скромность. — Я по тебе соскучился. Думаю, где пропадает? Уж не влюбился ли, чего доброго? Девочки-то во Флоренции славные. Влюбиться не грех. А я тоже времени даром не теряю. Ты этакой забавной штуки отроду, пожалуй, не видывал. Хочешь, покажу? Или нет ещё разболтаешь. Я ведь у {еврея}-старьёвщика, за грош купил, среди хлама нашёл. Ну, да уж куда ни шло, тебе одному покажу!
Он поманил его пальцем:
— Сюда, сюда, поближе к свету!
И указал на страницу, покрытую тесными, остроугольными буквами церковного письма. Это были акафисты, молитвы, псалмы с громадными, неуклюжими нотами для пения
Потом взял у него книгу, открыл в другом месте, поднял к свету, почти в уровень с его глазами, и Джиованни заметил, как там, где Мэрула соскоблил церковные буквы, появились иные, почти неуловимые строки, бесцветные отпечатки древнего письма, углубления в пергаменте — не буквы, а только призраки давно исчезнувших букв, бледные и нежные