Старик, низко кланяясь, поблагодарил и ушёл, а мессэр Чиприано удалился в свою маленькую рабочую комнату, рядом с лавкой, куда никто не имел позволения входить
Здесь, как в музее, расставлены и развешены были по стенам мраморы и бронзы. Древние монеты и медали красовались на досках, обшитых сукном. Обломки статуй, ещё не разобранные, лежали в ящиках. Через свои многочисленные торговые конторы выписывал он древности отовсюду, где можно было их найти: из Афин, Смирны и Галикарнасса, с Кипра, Левкозии и Родоса, из глубины Египта и Малой Азии
Оглянув сокровища свои, консул Калималы снова погрузился в строгие, важные мысли о таможенном налоге на шерсть и, всё окончательно обдумав, стал сочинять письмо доверенному в Монпельэ
II
В это время, в глубине склада, где тюки товара, наваленные до потолка, и днём освещались только лампадою, мерцавшею перед Мадонною, беседовали трое молодых людей: Доффо, Антонио и Джиованни. Доффо, приказчик мессэра Буонаккорзи, с рыжими волосами, курносый и добродушно-весёлый, записывал в книгу число локтей смеренного сукна. Антонио да-Винчи, старообразный юноша, со стеклянными рыбьими глазами, с упрямо торчавшими космами жидких чёрных волос, проворно мерил ткань флорентийскою мерою — канною. Джиованни Бельтраффио, ученик живописи, приехавший из Милана, юноша лет девятнадцати, робкий и застенчивый, с большими, невинными и печальными, серыми глазами, с нерешительным выражением лица, сидел на готовом тюке, закинув ногу на ногу и внимательно слушал
— Вот до чего, братцы, дожили, — говорил Антонио тихо и злобно: — языческих богов из земли стали выкапывать! — Шотландской шерсти с ворсом, коричневого — тридцать два локтя, шесть пяденей, восемь ончий, — прибавил он, обращаясь к Доффо, и тот записал в товарную книгу. Потом, свернув смеренный кусок, Антонио бросил его сердито, но ловко, так что он попал как раз туда, куда нужно, и, подняв указательный палец с пророческим видом, подражая брату Джироламо Савонароле, воскликнул: — Gladius Dei uper terram cito et velociter! Св. Иоанну на Патмосе было видение: ангел взял дракона, змия древнего, который есть дьявол, и сковал его на тысячу лет, и низверг в бездну, и заключил, и положил над ним печать, дабы не прельщал народы, доколе не кончится тысяча лет, время и пол-времени. Ныне сатана освобождается из темницы. Окончилась тысяча лет. Ложные боги, предтечи и слуги Антихриста, выходят из земли, из-под печати ангела, дабы обольщать народы. Горе живущим на земле и на море!.. — Жёлтого, брабантской шерсти, гладкого — семнадцать локтей, четыре пядени, девять ончий
— Как же вы разумеете, Антонио, — произнёс Джиованни с боязливым и жадным любопытством, — все эти знамения свидетельствуют?..
— Да, да. Не иначе. Бодрствуйте! Время близко. И теперь уже не только древних богов выкапывают, но и новых творят наподобие древних. Нынешние ваятели и живописцы служат Молоху, то-есть дьяволу. Из церкви Господней делают храм сатаны. На иконах, под видом мучеников и святых, нечистых богов изображают, коим поклоняются: вместо Иоанна Предтечи — Вакха, вместо Матери Божьей — блудницу Венеру. Сжечь бы такие картины и по ветру пепел развеять!
В тусклых глазах благочестивого приказчика вспыхнул зловещий огонь
Джиованни молчал, не смея возражать, с беспомощным усилием мысли сжимая свои тонкие детские брови
— Антонио, — молвил он наконец, — слышал я, будто бы ваш двоюродный брат, мессэр Леонардо да-Винчи, принимает иногда учеников в свою мастерскую. Я давно хотел…
— Если хочешь, — перебил его Антонио, нахмурившись, — если хочешь, Джиованни, погубить душу свою — ступай к мессэру Леонардо.
— Как? Почему?
— Хотя он и брат мне, и старше меня на двадцать лет, но в Писании сказано: еретика, после первого и второго вразумления, отвращайся. Мессэр Леонардо — еретик и безбожник. Ум его омрачён сатанинскою гордостью. Посредством математики и чёрной магии мыслит он проникнуть в тайны природы…
И, подняв глаза к небу, привёл он слова Савонаролы из последней проповеди:
— «Мудрость века сего — безумие пред Господом». Знаем мы этих учёных: все грядут в жилище сатаны!
— А слышали вы, Антонио, — продолжал Джиованни ещё более робко, — мессэр Леонардо теперь здесь, во Флоренции? Только что приехал из Милана.
— Зачем?
— Герцог прислал, чтобы разведать, нельзя ли купить некоторые из картин, принадлежавших покойному Лоренцо Великолепному…
— Здесь так здесь. Мне всё равно, — перебил Антонио, ещё усерднее принимаясь отмеривать на канне сукно